— Она знала, где выключатель, — тихо сказала Лера за моим плечом.

— Может, угадала, — сказал я.

— Денис. Она его даже не искала.

Я промолчал, потому что спорить было не с чем.

Комната… размораживалась? Прогружалась? Другого слова я подобрать не мог. Справа от двери штукатурка была ещё полупрозрачной, сквозь неё просвечивала кирпичная кладка, а сквозь кладку, если присмотреться, какая-то серая муть. Как на экране, когда видео тормозит и картинка идёт квадратами. Пока я смотрел, квадраты мельчали, стена «догружалась», и с потолка сыпалась побелка, сухая, мелкая, мне прямо за шиворот.

Пахло всем сразу: озоном, как после грозы, кислым проявителем, машинным маслом и квасом. Свежим, сладким, будто кто-то только что открыл бутылку и поставил на стол.

Из решётки вентиляции под потолком тянуло холодом. А в центре комнаты стоял жар, такой плотный, что воздух над полом дрожал.

— Проветрить бы, — сказал я, просто чтобы что-то сказать.

— Форточку открой, — фыркнула Лера. — Там, между Изнанкой и сороковым годом.

Котя остался на пороге. Сел, обвил лапы хвостом и смотрел внутрь, не моргая. Заходить он явно не собирался.

А потом я увидел агрегат, и про форточку забыл.

На экране Терминала «Вектор-0» был строчкой зелёного текста. Во плоти он занимал половину комнаты. Пузатый, клёпаный, из чугуна, обшитого по бокам тусклыми серыми плитами, наверное, свинцом. Он был похож одновременно на автоклав из районной больницы, на торпедный аппарат из фильма про подводников и на котёл, которым отапливали бы небольшой посёлок городского типа. По брюху шли ряды заклёпок, каждая с мой большой палец. На боку, на латунной табличке, проступало заводское клеймо: «ВЕКТОР-ГИДРАВЛИКА. ИЗДЕЛИЕ 0 / 1978».

— Ровесник генератора, — сказал я. — Урал тоже семьдесят восьмого.

— Ровесник, — повторила Лера. — Или брат.

Из задней стенки агрегата уходили в стену трубы. Толстые, в обхват, обмотанные чем-то вроде асбеста, перетянутые хомутами. Я прикинул направление, повернулся, прикинул ещё раз и почувствовал, как у меня медленно встают волосы на затылке.

— Лер. Вон за той стеной у нас что?

Она посмотрела, нахмурилась, потом до неё дошло тоже.

— Щитовая.

— Щитовая, — сказал я. — И люк в полу. Тот самый, в который я полчаса назад закидывал половину пальто. Я думал, он куда-то вниз уходит, в коллектор. А он сюда уходит. Это не печка, это воронка. Загрузочная. Печка всегда тут стояла. Сорок лет за стенкой, Лер. Я на неё спиной спал.

— Ты не спиной спал, у тебя подсобка дальше.

— Не важно, — сказал я. — Мне так страшнее, не мешай пугаться.

Агрегат урчал. Сыто, утробно, как кот после миски, если бы кот весил шесть тонн. Спереди у него были смотровые окошки, круглые, из толстого мутного кварца, забранные решётками. Изнутри они полыхали. Не огнём, а светом, раскалённым, переливчатым, как будто внутри кто-то разбил сразу сто люстр и все осколки поймали солнце. По стенам комнаты от этих окошек ползали радужные пятна.

Я знал, что там сейчас горит, и смотреть не стал.

Над окошками висели манометры, латунные, с потёртыми стёклами. Стрелки двигались медленно, по миллиметру. На одном шкала была подписана «ДАВЛ.», на втором «ПЕРЕВАР.», на третьем ничего не было подписано, зато там стрелка уже лежала в красном секторе и выглядела вполне довольной.

— Фаза пищеварения, — сказал я. — Директор не соврал хоть в чём-то.

Фина стояла посреди комнаты и не двигалась. Смотрела на агрегат, наклонив голову, в той своей любимой позе зависшего компьютера. Потом медленно пошла вдоль стены, мимо стеллажей.

Стеллажи были забиты папками. Картонными, серыми, с тесёмками, как в любом советском учреждении. Я вытащил одну наугад. Внутри лежали чертежи, но от жара чернила спеклись в бурые разводы, и разобрать можно было только отдельные куски: стрелку, кусок окружности, слово «допуск» и чей-то очень злой восклицательный знак на полях. Остальное превратилось в карту несуществующего материка.

— Здесь не жили, — сказала Лера, оглядываясь. — Ни кровати, ни чайника. Это скорее штаб.

— Или лаборатория.

— Или и то, и другое. Посмотри на стол.

В дальнем углу стоял рабочий стол, обычный, канцелярский, с тумбой на один ящик. На нём под слоем пыли стояли две кружки.

Первую я узнал бы из тысячи, потому что у меня в подсобке стоит её близнец. Толстая, фаянсовая, со сколом на краю, а внутри наросла бурая чефирная корка, которую уже не отдерёшь никакой «Белизной». Кружка человека, который не спит ночами и заваривает чай так, чтобы ложка стояла.

Вторая была металлическая, походная, эмалированная и чистая. Пыль лежала на ней снаружи, а внутри ни налёта, ни пятнышка, как будто из неё пили только воду и сразу мыли. На ручке была выцарапана линейка засечек, мелких, ровных, на абсолютно одинаковом расстоянии друг от друга.

Я машинально вытащил мультитул, щёлкнул линейкой и приложил. Два миллиметра, два, два, два… Я насчитал сорок одну засечку и бросил.

— Кто-то считал дни, — сказала Лера.

— Или чашки, — сказал я. — Или людей.

— Спасибо, Денис. Очень бодрит.

Над столом висел лист фанеры, прибитый к стене четырьмя гвоздями. Доска для планирования, как в любом штабе. И на ней надписи каким-то чудом уцелели. Я подошёл ближе, и меня продрало холодом, хотя в комнате было как в бане.

Там был наш магазин. Нарисованный от руки, но узнаваемый: торговый зал, прилавок, склад с квадратом подъёмника, коридор, тупик. От подъёмника вниз уходили стрелки с подписями «1-й гориз.», «2-й гориз.» и ещё одна, которая упиралась в край фанеры и подписана не была вообще. Сбоку, столбиком, расписание смен, с датами, которые я не узнавал.

Писали на доске двое, это было видно сразу.

Первый почерк я знал. Мягкий карандаш, наклон вправо, буквы налезают друг на друга, как будто рука не успевала за головой. Этим почерком было написано «Беги отсюда» за моим обогревателем, этим же почерком на обороте чеков. «Котя спит здесь — проверить», «Шеф НЕ видит?», «сколько осталось???», три вопросительных знака, продавленных до дыр в фанере.

Второй почерк был другим. Пугающе другим. Ни одного наклона, ни одной лишней черты. Буквы стояли ровно, как на трафарете, одинаковой высоты, с одинаковыми интервалами, будто их не писали, а печатали. Строчки шли параллельно краю фанеры с точностью, которую я видел только у Фины, когда она раскладывает специи.

«Лимит времени 03:33».

«Узел нестабилен».

«Директор не видит сектор 0-бис до снятия пломбы».

«Допуск через Вектор».

Никаких вопросительных знаков. Тот, кто это писал, вопросов не задавал. Он ставил задачи.

Я обернулся. Фина стояла у стеллажей и смотрела на доску поверх моего плеча. Лицо у неё было пустое.

— Она так пишет, — шёпотом сказала Лера.

— Она вообще не пишет, Лер. Она немая.

— Я про буквы. Ты помнишь, как она стулья выравнивала в «Био-Тесте»?

Видел. Я отвернулся от доски, потому что смотреть на неё дальше было вредно для психики, а шкала Разума у меня и так сегодня жила не по средствам.

У двери, в углу, куда я сначала не посмотрел, валялся рюкзак. Брезентовый, армейский, цвета хаки, с кожаными ремешками. Он был наполовину расстёгнут, и часть вещей вывалилась на пол, будто его уронили на бегу или выдернули из рук.

Котя на пороге вдруг поднялся, прошёл в комнату впервые, осторожно, на полусогнутых, и ткнулся мордой в рюкзак. Понюхал. Потёрся щекой о брезент, долго, с нажимом. Потом сел рядом, привалился к нему боком и затих.

Я присел на корточки. Руки не дрожали, я за этим специально проследил.

Деньги. Пачка обычных рублей, перетянутая резинкой, тысячи и пятисотки. Под ней, отдельно, в целлофановом пакете, старые советские червонцы, красноватые, с Лениным. Смена одежды: футболка, носки, трусы, свёрнутые в рулончики, как сворачивают люди, которые часто переезжают. Паспорт. Я его открыл, хотя знал, что увижу.

«Владислав». Фамилия была на месте, но почему-то я не мог ее запомнить, взгляд соскальзывал, как с замазанной строчки в документах. Зато фотографию я разглядел хорошо. Худой, лохматый, глаза уставшие. Нормальный парень. Похож на меня, если честно, только без синяков под глазами, на фото их ещё не было.