Между страниц паспорта торчал билет. Настоящий, бумажный, РЖД. «Москва — Владивосток». Плацкарт, боковое верхнее. В один конец.

— Он не психанул, — сказал я. Голос у меня был ровный, кассовый. — Шеф говорил, что Влад психанул и свалил, даже расчёт не забрал. А он копил, упаковал трусы рулончиками, Лер. Человек, который психанул, трусы рулончиками не сворачивает.

— Он хотел уехать насовсем, — сказала Лера. — Как можно дальше. Туда, где Магазина нет.

— Боковое верхнее, — сказал я. — Семь суток на боковом верхнем. Вот настолько ему тут было хорошо.

Лера не ответила. Она смотрела не на рюкзак, а дальше, на пол у агрегата.

От рюкзака к «Вектору» тянулись полосы. Широкие, смазанные, в пыли, будто по полу волокли что-то тяжёлое. В полосах темнели пятнышки, мелкие, бурые, засохшие до черноты. Я не сразу сообразил, что это, а когда сообразил, мне захотелось, чтобы там оказалось машинное масло.

Полосы кончались у загрузочного люка. Спереди, под смотровыми окошками, у «Вектора» был свой люк, круглый, с рычагом задрайки, как на подводной лодке. Видимо, сюда загружали напрямую, без воронки в щитовой.

Горловина люка была стальной, толщиной в мою ладонь. И в этой горловине были вмятины.

Я подошёл ближе. Пять вмятин с одной стороны. Продавленные в металле, глубокие, гладкие по краям, будто кто-то прижал к стали пальцы, а сталь была пластилином. Узкие, длинные пальцы. Ниже, на полу, царапины, глубокие борозды, пропаханные в бетоне. Каблуками. Кто-то упирался ногами изо всех сил, так, что ботинки скребли бетон до крошева.

— Это он, — сказал я. — Это Влад держался. Пальцами за косяк, ногами в пол. А его толкали внутрь.

— Нет, — сказала Лера.

— Что «нет»?

Она присела рядом, не касаясь ничего, и показала пальцем, не дотрагиваясь до металла.

— Посмотри на вмятины. Влад держался бы, как человек. Пальцы ползут, соскальзывают, металл бы поцарапал, ногти бы обломал. Тут не соскальзывали. Тут пять ровных ямок, одинаковой глубины, одна в одну. Это не он цеплялся, Денис. Кто-то другой упирался рукой в косяк, чтобы давить. Одной рукой. А второй толкал.

Я посмотрел ещё раз и увидел то же, что она. Вмятины шли ровно, с одинаковым нажимом, без дрожи. Расстояние между ними было неправильным, слишком равномерным, как засечки на ручке той кружки.

— Здесь не было толпы тварей, — сказала Лера очень тихо. — Его держали одной рукой. Очень крепко.

Внизу, под люком, у «Вектора» был ещё один лоток, решётчатый, для шлака. Оттуда, наверное, выгребали золу и всё, что не сгорело. Между прутьями что-то блеснуло в рыжем свете.

Я выдвинул в мультитуле плоскогубцы, сунул их сквозь решётку и подцепил. Вещица была тёплой даже через металл инструмента. Я вытащил её на ладонь и положил на пыльный пол.

Брелок. Металлический, в форме буквы «В», почерневший, с оплывшим краем. На оплавленном кольце для ключей, кольцо смялось в восьмёрку.

На балке у меня в подсобке висят ключи. Я их нашёл в первую неделю, связка старая, и на кольце пустое ушко, будто с него что-то сорвали. Я тогда ещё подумал, что брелок отвалился.

Он не отвалился.

— Он никуда не уехал, — сказала Лера. — Его скормили этой печке. Здесь, изнутри. Не туман, не Пастух, не кто-то с улицы. Тут, в запертой комнате.

Я ничего не ответил. Смотрел на брелок и считал в уме: билет, рюкзак, «лимит времени 03:33», вмятины, одна рука. Математика сходилась, и мне это очень не нравилось.

За спиной скрипнул металл.

Я обернулся. Фина стояла у люка «Вектора». Я даже не слышал, как она подошла. Она наклонила голову набок и смотрела на рычаг задрайки, а потом подняла руку и положила на него пальцы.

Пальцы легли в выемки. Не в какие-то случайные выемки, а в свои. Рычаг был затёрт до блеска в пяти местах, и её пальцы попали в эти пять мест точно, как ключ в скважину, как ладонь в старую перчатку. Будто она каждое утро бралась за этот рычаг и знала его лучше, чем собственную швабру.

И в лице у неё что-то поменялось.

Это не была детская растерянность, к которой я привык. Не «я хорошая, я правильно вымыла?». На секунду, ровно на одну, в голубых глазах проступило что-то взрослое. Испуг, но не детский. Испуг человека, который проснулся и понял, где находится.

Она дёрнулась назад. Отдернула руку от рычага, как от раскалённой сковороды, и отступила на два шага, чуть не налетев на меня. В ее глазах сверкнуло что-то оранжевое.

У Леры на груди хрустнуло.

Я повернулся и увидел, как обсидиановый кулон у неё на шее за секунду покрылся густой, мохнатой коркой инея. По камню пошла тонкая трещина, со звуком, как ломается лёд на луже. Лера схватила кулон в кулак и тут же зашипела, отдёрнув пальцы, на ладони у неё остался белый след.

Она смотрела на Фину. А Фина смотрела куда-то сквозь стену.

Потом Фина вздрогнула всем телом и вцепилась пальцами себе в виски. Прямо в волосы, туда, где под ними прятались чёрные костяные шишки. Сжала, будто голову хотела удержать на месте. Тихо, жалобно захныкала, тоненько, на одной ноте, как щенок за дверью, и медленно осела на корточки посреди пыли.

Подняла на меня лицо. Снизу вверх, мокрыми глазами. И это снова была она, моя Фина, стажёр Швабра, инвентарь номер ноль-ноль-ноль-два, которая не понимала, почему у неё болит голова и что она сделала не так.

— Эй, — сказал я и присел рядом. — Эй, эй. Всё нормально. Слышишь? Голова болит? Здесь душно, мы сейчас выйдем.

Она шмыгнула носом. Взгляд у неё упал на пол. На те самые бурые пятнышки в полосах пыли.

Лицо у неё сразу стало сосредоточенным. Она сунула руку в карман толстовки, вытащила замусоленную бумажную салфетку, сложенную вчетверо, и принялась тереть ближайшее пятно. Быстро, с нажимом, восьмёркой. Сопела, шмыгала и тёрла. Перешла к следующему пятну. Потом к следующему.

Я понимал, что она говорит, хотя она молчала. Надо убрать. Тут грязно. Должен быть порядок. Денис будет ругаться.

Лера наклонилась к моему уху. Кулон у неё уже оттаивал, капал на водолазку.

— Денис, — прошептала она. Почти беззвучно, одними губами, чтобы Фина за сопением не услышала. — Подумай. Влад хотел уйти. Тот, второй, был чудовищно сильный и писал как трафарет. А код от этой двери знала только она. Директор сам сказал: знает тот, кто вышел отсюда своими ногами. Влад своими ногами отсюда не вышел.

Я не стал отвечать сразу.

Жаба-бухгалтер у меня в голове, которая обычно считает маржу и вычеты, сейчас сидела в углу и тихо икала. По спине бежал мороз, ровный, от шеи до поясницы, и поясница зудела так, что хотелось почесаться о косяк. Только не об этот.

Я смотрел на Фину. Она стояла на коленях в пыли и тёрла пол салфеткой, которая давно превратилась в серую тряпочку. Руки у неё дрожали. Те самые руки, которыми она вырвала стальную дверь на складе и сломала клешню крабу, когда тот уже почти добрался до моего горла. Которыми она перехватила кулак Эрранти, раскалённый, как утюг. И ими же полчаса назад меня обнимала так, что у меня рёбра трещали. И ревела мне в плечо, потому что Элеонора хотела её купить.

Какая бы ни была та, прежняя, со строгим трафаретным почерком, её стёрли. Сбросили до заводских настроек. А эта, которая на полу, мой стажёр.

Я засунул руки в карманы жилетки. Пальцы в кармане дрожали, а жилетке было всё равно.

— Лер, — сказал я нормальным голосом. Специально нормальным. — Тут была драка. Это понятно. Мало ли кто тут верховодил до нас. Может, это Сергунька на самом деле чудил, у неё на спине его разделка, ты сама видела. Может, сам Шеф, он тут явно что-то недоговаривает. Может, вообще третий кто-то, о ком мы не знаем.

— Денис…

— Она потеряшка, — сказал я. — У неё мозг сброшен до нуля, Штерн это на рентгене показал. Она сейчас не знает, как её зовут, а ты хочешь, чтобы она отвечала за то, что тут… то ли было, то ли не было.

Лера посмотрела на меня долго, своим взглядом «сквозь человека». Я выдержал. Но она… она кажется меня прочитала.