Он крутанул трость. Серебряный соловей на набалдашнике щёлкнул клювом, и из нижнего конца трости с сухим шелестом выдвинулся стилет, тонкий, трёхгранный, длиной с мою ладонь.

— Ты сгниёшь в этой будке, червь! — заорал он, и невидимый зал за его спиной заорал вместе с ним, тысячей глоток. — Я развею твой прах по ветру над Влтавой! Ты ответишь за кровь Элеоноры, за каждую её каплю, за каждую ноту!

Фина шагнула от двери. Один шаг, плавный, без спешки, и я увидел, как у неё в волосах, под самой кромкой, что-то тускло блеснуло.

— Фина, стой, — сказал я, не повышая голоса. — Стоять, пол не домыт.

Она остановилась и посмотрела на мокрый след у двери. Подумала. Вернулась к ведру.

Не оборачиваясь, я сунул правую руку в карман жилетки, нащупал «Крикет» и, не глядя, кинул его в сторону кофемашины. Услышал, как Лера поймала. Секунду спустя где-то сзади чиркнуло колёсико, и я почувствовал, как один угол зала словно опустел. Лера там была, я это знал. Просто мир перестал её учитывать.

Пан Карел этого не заметил. Он смотрел на меня, и стилет смотрел на меня тоже, остриём прямо в горло, через прилавок.

Левую руку я всё это время держал в кармане джинсов. Я её вынул. Медленно, как вынимают из кармана паспорт на проверке документов, без резких движений. Повернул ладонью к себе, тыльной стороной к нему, и положил на прилавок, прямо перед ларцом.

На безымянном пальце сидел перстень Расколотой Госпожи.

Таскать эту штуку с собой было неудобно: он тяжёлый, холодный, как будто сделан не из металла, а из январского утра. Тёмный вольфрам, весь в мелких царапинах. Камень в глухой оправе, оранжевый уголь, расколотый на десятки острых осколков. Обычно он просто лежит, тусклый, как потухшая сигарета.

Сейчас он вспыхнул, медленно, тяжело, будто внутри перстня кто-то глубоко вздохнул и выдохнул. Осколки угля разошлись на долю миллиметра и снова сошлись. Ещё раз. Ещё. Пульс, ровный, неторопливый, как у человека, которого разбудили, и ему это не понравилось. Запахло озоном, сильно, как после грозы, и ещё чем-то, чему у меня нет названия. Старым камнем…. нет, сырым подземельем. Чем-то, что лежало под землёй задолго до того, как здесь построили первую девятиэтажку.

Пан Карел осёкся на полуслове. Рот у него так и остался открытым.

Трость замерла в воздухе. Стилет дрогнул и опустился на пару сантиметров. Пелерина, раздутая до потолка, обмякла и упала ему на плечи, как простыня с верёвки. Зал за его спиной стих сразу, будто кто-то закрыл дверь.

Он посмотрел на перстень. Потом на меня. Я смотрел на него в ответ с тем выражением, с которым смотрю на мужиков, которые пытаются вернуть початую бутылку водки, потому что «она какая-то не та». Потом он снова посмотрел на перстень. Долго.

— Печать, — сказал он тихо. Без эха, сипло, как обычный старик. — Расколотая?

Я ничего не ответил. Ответов от меня никто не требовал, и я их не давал. На кассе это называется «пусть клиент сам скажет, чего он хочет».

— Так этот… — Он обвёл тростью зал, лапшу, чипсы, кофемашину, Котю, который к этому моменту уже залез в пустую коробку из-под «Доширака» за холодильником и выглядывал оттуда одним глазом. — Эта лавка… бойня… Это не случайность.

— Никакой бойни, — сказал я. — Мы магазин, у нас регламент.

— Регламент, — повторил он и издал короткий лающий смешок.

— Элеонора нарушила правила точки, — сказал я спокойно, как объясняют бабке, почему нельзя расплачиваться просроченной пенсионной. — Пыталась приобрести основной фонд павильона. Это рейдерский захват, по терминалу проходит отдельной статьёй. Неприкосновенность гостя снимается автоматически. Всё задокументировано, есть подпись, есть чек. Несчастный случай при нарушении техники безопасности.

— Основной фонд, — сказал Пан Карел. — Ты имеешь в виду ту девочку с рогами.

Он даже не повернул головы в сторону Фины. И правильно сделал.

— Я имею в виду инвентарь номер ноль-ноль-ноль-два, — сказал я.

— Я слышу, как ты говоришь, мальчик. — Он медленно, с каким-то брезгливым изяществом, вернул стилет в трость, тот вошёл туда с тихим металлическим вздохом. — Ты говоришь как приказчик. Чек, подпись, регламент. Но дрожь в голосе тебя выдает, ты лжёшь сам себе. Ни один простой смертный мальчишка из лавки не мог сломать Элеонору. Ни один. Даже если бы у него было сто регламентов.

Он отступил на шаг. На лице у него было странное: страх, но такой… так грешники боятся в церкви, на коленях. Со страхом одновременно соседствовало отвращение, будто он только что увидел в своём бокале таракана.

— Ты всего лишь пешка, — сказал он. — Мясник на побегушках у безумной Госпожи. Теперь всё ясно.

Я хотел возразить. Честно хотел. Объяснить, что никакой Госпожи тут не было, что у меня был таймер на шестьдесят минут, почка в залоге и «Деповский лунго». Что я сам всё придумал, в одиночку, за кассой, на двух чашках кофе.

А потом подумал: а надо ли? Пешка, которой боятся, живёт дольше, чем кассир, который в одиночку утилизировал европейскую диву. Кассира, который это сделал сам, придут проверять. А пешку чужой королевы трогать неудобно, это международный скандал.

Так что я промолчал. Пусть думает.

Пан Карел запахнул пелерину. Шёлк свистнул, хлёстко, как кнут.

— Передай своей хозяйке, щенок, — сказал он. Зал за его спиной снова проснулся, где-то за стеной зааплодировали, вразнобой, неуверенно. — Она слишком долго спала в своих руинах. Забыла, кому принадлежит континент. Смерть Элеоноры… — Он вскинул подбородок. — Это объявление войны. Если Расколотая хочет крови, она ею захлебнётся.

— Тариф за Ночной Приют вам пересчитать? — спросил я, хотя и до сих пор не знал, берут ли с клиентов что-то за Ночной Приют или нет. — Это против правил, но я могу поговорить с Директором. Как вариант оформим возврат частично…

Он не ответил. Развернулся на каблуках, пелерина взметнулась. Я забежал вперед и торопливо дёрнул засовы, потому что очень не хотелось узнать, как он выйдет, если я ему не открою.

Дверь распахнулась сама, раньше, чем я до конца отодвинул нижний. В зал втянулись щупальца тумана, красного, холодного.

На дороге у гаражей, прямо в той самой луже, стоял автомобиль. Его минуту назад там не было. Длинный, чёрный, старинный, с огромными круглыми фарами и хромированными спицами на колёсах, как из фильмов про довоенную Европу. Из выхлопной трубы шёл не дым, а лепестки, тёмно-красные, сухие.

Пан Карел сел на заднее сиденье, не оглядываясь. Дверца хлопнула. Машина тронулась, и вместе с ней тронулся туман: стянулся вокруг, обнял её, и она в нём растаяла, как сахар в чае. Через секунду на дороге не было ни машины, ни тумана, только лужа и мусорные баки, и запах. Увядшие розы, сладкие, гнилые, как на кладбище через неделю после похорон.

Я закрыл дверь. Задвинул засовы, все три, медленно, по одному. Постоял, прижавшись лбом к холодному металлу.

В зале было очень тихо.

Потом за кофемашиной что-то фукнуло, будто задули свечку, и из ниоткуда появилась Лера. С круглыми глазами, бледная, с «Крикетом» в руке. Она смотрела на меня так, будто впервые увидела.

Котя вылез из коробки, отряхнулся и демонстративно пошёл к своей миске.

А с полки за кассой, из банки, развёрнутой к стене, послышалось тихое, почтительное бульканье.

— Денчик, — прошептал Толик. — Ты щас на кого стрелы перевёл, братуха?

Я отлепился от двери. Вытер лоб тыльной стороной ладони, ладонь была мокрая. Вернулся к прилавку. Серебряная визитка так и лежала рядом с ларцом, соловей на ней блестел, цифры плясали. Я взял её, повертел, сунул в нагрудный карман жилетки.

— Зато контакты дистрибьютора в Праге остались, — сказал я. — Лер, запиши в блокнот. Мы случайно втянули древнюю сущность в международный конфликт. Надо успеть продать партию до начала заварушки.

— Ты… — Лера открыла рот, закрыла, снова открыла. — Ты серьёзно сейчас?

— Абсолютно. Во время войны рассол дорожает. Это экономика.

— Мало нам было Промтеха с Особняком, — пробормотала она, садясь на подоконник за ставнями и пряча «Крикет» в карман кожанки. — Теперь ещё и эти могут сцепиться. Садовые с Театралами, или как они там называются. Европейские.