— Вы же понимаете, Павел Саныч, что я с вами? — поинтересовался он наконец. — Куда вы, туда и я.

— Знаю. Потому и сказал «мы», а не «я». И с тобой говорю с первым.

— Токма… — Вахмистр замялся, глянул в угол, потом снова на меня. — С Рахилью Соломоновной как же?

— С Соломоном я уже говорил. Он в курсе и думает. Сладится у вас — поедет с нами.

Казак шумно выдохнул. Похоже, этот вопрос волновал его куда больше, чем сам переезд.

— А чего так спешно, ваше сиятельство? — Пластун нахмурился. — Обжились ведь. Крыша есть, хлеб есть, дело идёт.

Сказать правду я не мог. Мол, знаю, Тимоха, что лет через десять в этот город войдут японцы и для русских начнётся совсем другая жизнь. Вахмистр решит, что его сиятельство тронулся умом. Пришлось объяснять тем, что видно уже сейчас.

— Сам посуди. Кто мы тут? Консула у русских больше нет, закона нет, армии нет. Хондзё мне это в лицо сказал, и он, сволочь, прав. Красные взяли Читу, мы с тобой оттуда еле ноги унесли. Дальше им понадобится дорога, она на русские деньги строилась. Воевать за неё не станут, договорятся с китайцами. И тогда каждому из нас предложат выбор: красный паспорт или пошёл вон. Япошки тоже никуда не денутся. Уберём майора — пришлют другого. Им нужна вся Маньчжурия, и рано или поздно они её возьмут. А маршал, который сегодня здесь хозяин, ест у них с руки. Вот и выходит: с севера красные, с юга японцы, посередине китайцы. А мы сидим с водочным заводом, полусотней сабель и танком. Такой жирный кусок пирога долго ничьим не бывает.

Тимоха помолчал, глядя в пол.

— Верно говорите, — нехотя признал он. — Чужая земля. Сколько ни сиди, своей не станет.

— Вот именно. А нам нужна та, которую мы спустя время сможем назвать своей. Теперь надо как-то поговорить с остальными. Неволить никого не буду. Кто захочет, останется при производстве. Но сказать обязан каждому. Начнём с ближнего круга. Позови Корфа. Алексея с его парнями. Манджгаладзе…

Я осёкся, задумался на мгновение.

— Хотя нет, Михаила на потом оставим. С ним я отдельно поговорю. То, что он не работает на губернатора, вроде как теперь понятно. Но та странная встреча один чёрт была. Надо выяснить это недоразумение. А вот урядника Никифорова зови. Его надо спросить обязательно, за ним полсотни казаков. С Селивановым и Верой Николаевной поговорю отдельно, когда вернутся. И бабку Арину приведи.

— Арину-то на что? — удивился вахмистр.

— Надо решить насчёт Никиты. Можем отправить его в Париж, к родственникам. Мать для того и снаряжала мальчишку в дорогу. Пацану тут точно оставаться нельзя.

— Это да, — согласился казак. — Барчуку здесь не место. Когда звать прикажете?

— Через час. Сначала закончим с сербом и майором.

Тимоха кивнул, затем подвинул стул ближе к столу, взял, как и я вчера, чистый лист бумаги, карандаш, а потом с усмешкой сказал:

— Вы бы присели, ваше сиятельство. Буду вам свои мысли рассказывать по поводу майора и того, что предстоит. А они ой какие интересные.

Глава 7

Я обошёл стол, опустился в кресло. Раз уж вахмистр обещает «ой какие интересные» мысли, слушать их стоя как-то несолидно.

Тимоха устроился поудобнее, положил перед собой лист, послюнявил карандаш и, к моему удивлению, принялся рисовать. Сначала вывел в левом углу кривоватый квадрат. Потом в правом — ещё один, побольше. Внизу прочертил волнистую линию. Видимо, не только у меня имеется привычка чертить схемы.

— Это, значится, игорный дом. Где рябой сидит, — пластун ткнул карандашом в левый квадрат, затем в правый. — Это особняк майора. А тут Сунгари. Вы вчера как сказали, Павел Саныч? Майора находят мёртвым, а серб в ту же ночь исчезает. Так? И всплывёт он в реке, дай бог, только если по весне. А нас к тому времени в Харбине уже не будет. Верно?

— Так, — согласился я, пытаясь понять, к чему ведёт вахмистр.

— Ну вот. И знаете что, Павел Саныч? Не выходит.

— Что именно не выходит?

— Да всё, Павел Саныч. Сами глядите.

Пластун провёл от левого квадрата к правому кривую стрелку и поставил в её начале жирную точку.

— Перво-наперво золото рябому подкинуть. А в игорном доме всю ночь народ толчётся. Сорок рож, не меньше. Пролезть надобно так, чтоб ни одна не приметила. Это раз.

Карандаш сдвинулся дальше. На стрелке появилась вторая точка.

— Опосля майор то золото найти должен. Сам. Да не замять по-тихому, а шум поднять, чтоб весь Харбин узнал. Это два. Потом рябого взять. Живым, без крику. А он ночью при кассе сидит, у всех на виду. Три. Потом надо кому-то из наших в особняк идти. Чёрт его знает, будет ли японец на месте, один ли. Может, сразу умчит своим докладывать. Четыре. Много всяких «если», ваше сиятельство. Если будет, если не уедет, если найдёт, если подкинем…

Тимоха посмотрел на свои точки, вздохнул и поставил пятую. С нажимом, так, что грифель едва не прорвал бумагу.

— А пятое — опосля всего этого самурая один чёрт найдут убитым. Японского офицера, Павел Саныч. Тут им хоть сотню сербов подсунь, всё одно копать станут. Всерьёз станут. Ниточек больно много. Где-нибудь да порвётся.

Я молча разглядывал его стрелку. Пять точек. Пять мест, где всё может пойти наперекосяк. И любая оборванная ниточка в итоге приведёт к воротам лесопилки.

Вчера ночью эта схема казалась мне вполне рабочей. Сейчас, нарисованная корявыми Тимохиными значками, она выглядела куда менее убедительно.

— Допустим, — сказал я. — Что предлагаешь?

Вахмистр отложил карандаш. Посмотрел на меня исподлобья, словно прикидывал, не сочтёт ли его сиятельство следующую мысль полной глупостью.

— А ежли самурай сам помрёт?

— В каком смысле?

— Своей смертью, Павел Саныч. Сердце, к примеру, прихватило. Али удар. Помер человек и помер. Кто ж тут копать станет? Похоронят с почестями, а начальство другого пришлёт. Нам же главное что? Хондзё этого проклятого убрать. Чтобы спокойно подготовиться к отъезду и так же спокойно уехать. И, значится, чтобы о Манью маршал не узнал.

— Это да, — согласился я. — И тут ещё вот в чём дело. Майор уже не успокоится. Для него убрать князя Арсеньева — дело чести и принципа. Но сам… Как, по-твоему, это возможно?

— Дык я и не говорю, чтоб прямо сам, — пластун снова взял карандаш, покрутил его в пальцах. — Я говорю, чтоб снаружи гляделось, будто сам.

Вот теперь до меня дошло, к чему он клонит.

— Отравить?

Тимоха кивнул.

Я откинулся в кресле, принялся анализировать предложение вахмистра. А оно, пожалуй, весьма разумное. Если майор двинет кони по естественным причинам, никто не станет искать убийцу. Не понадобятся ни подкинутые слитки, ни сбежавший серб, ни моё алиби. Нет убийства — нет и вопросов.

— Через лаз можно пройти… — начал я рассуждать вслух. — Пронести отраву в дом, подсыпать… В чай, в графин с водой…

— Никак нет, Павел Саныч. — Вахмистр помотал головой. — Большой вопрос, выпьет ли самурай что надо. Воду, к примеру, прислуга допьёт. Али гость какой. Тогда двое мёртвых в одном доме, и уже всякому ясно — отрава. Его напоить надобно. Чтоб из рук в руки. Чтоб наверняка он, а не кто другой.

— Из рук в руки… — повторил я.

И кто же у нас может подать отравленное питьё майору из рук в руки? Ответ напрашивался сам собой.

Мы с Тимохой переглянулись и хором произнесли:

— Приходько.

Вахмистр хмыкнул одобрительно. Мол, мысли у нас не просто так сходятся.

— Он самый, — высказался пластун. — Днём при майоре крутится, бумаги носит, у дверей стоит. Свой человек. У него самурай что угодно из рук возьмёт. Главное, чтобы гнида очкастая раньше времени сам не помер перед майором, когда отравленным чаем поить будет.

— Не помрёт, — усмехнулся я. — Сделает всё как положено. Деваться ему некуда. Стоит Хондзё узнать, что очкарик мне про Манью всё выложил, — с живого шкуру спустит. Да и губернатор по головке тоже не погладит. Приходько это понимает лучше нас с тобой. Опять же, поить хозяина он может и не у всех на виду. Тихонечко сделает всё, чтобы прислуга не видела. Потом за собой уберётся.