Казак подумал, кивнул. Затем осторожно продолжил:

— Токма отраву нам придётся брать у вашей невестушки. Кроме неё никто такое не сварит.

Я молча глянул на казака. Тут он прав. Сделать правильный яд может только девчонка. Такой, чтобы любой медик определил остановку сердца или что-то такое. И никакого намёка на убийство чтобы не было.

— Поговорю с ней, Тимофей. Сегодня же. Что-то мне подсказывает, она согласится.

Тимоха почесал бороду, помолчал, глядя на свой рисунок, потом сказал:

— Как майор помрёт, очкарика тоже убирать придётся. Слабый он. Первый японец пальцем погрозит — всё выложит. И про вас, и про отраву.

— Придётся, — кивнул я. — Только мы с ним сделаем, как планировали с сербом. Обустроим всё так, будто Приходько сбежал. А для верности в особняке майора прямо в его руках ставим красную папку, ту самую, что нашли вместе с золотом.

— Это ж зачем? — удивился вахмистр.

— Затем, что бумаги эти со склада. С того самого, который у япошек обчистили. Найдут их у майора — выйдет, что он сам склад и обнёс. Своих обокрал, хунхузами прикрылся, на меня пальцем тыкал. А как помер, всё наружу и вылезло. Помощник его, который при майоре дни напролёт крутился, смекнул, что следом потянут, и дал дёру. Только найти должны китайцы. Собственно говоря, если на место смерти майора отправятся местные полицейские, то оно так и получится. А японцам тогда деваться некуда. Скажут, майор сам всё затеял. Предатель, мол, а ведомство знать не знало. И хоронить будут тихо, без почестей.

Тимоха долго смотрел на правый квадрат. Сопел, шевелил губами. Наконец спросил:

— А как китайцы к самураю в дом попадут? Ежли прислуга япошку обнаружит, они могут сразу Токуму Кикан сообщить.

— Вот над этим ещё покумекать надо, — признал я. — Время есть.

Вахмистр хмыкнул в бороду. Потом вдруг сказал, глядя куда-то в сторону:

— Очкарика не жалко, Павел Саныч. Он ещё в поезде на барчука с бабкой толпу науськивал.

Ответа он не ждал. Взял карандаш и перечеркнул свою стрелку вместе со всеми пятью точками. Свернул лист вчетверо, поднялся и сунул его в печку. Подождал, пока бумага прогорит. Целиком.

— Пойду господ звать, Павел Саныч. Час-то, почитай, вышел.

Тимоха ушёл, а я ещё минут пять сидел над пустым столом и пялился в окно.

Во дворе всё шло своим чередом. У конюшни семёновцы таскали сено, две бабы колотили вальками половики прямо на снегу, из трубы бани валил дым. Кто-то из мальчишек катил по двору пустую бочку и орал на неё, как на лошадь. Обычное утро. Мирное, сытое. Народ за эти месяцы обжился, пустил корни и, похоже, искренне поверил, что худшее осталось позади. А я им скоро как снег на голову — добрый вечер, буду краток: уезжаем братцы.

Первым явился Корф. Постучал, дождался разрешения, вошёл. Китель застёгнут на все пуговицы, усы расчёсаны, трость под мышкой. Барона хоть на именины позови, он всё равно придёт так, будто его вызвали в штаб.

— Доброе утро, Павел Александрович. Тимофей сказал, дело срочное.

— Срочное, Владимир Николаевич. Присаживайтесь.

Следом за бароном в офис протиснулся Осеев. Румяный с мороза, в полушубке нараспашку, на рукаве свежее пятно мазута. Видимо, Тимоха выдернул его прямо из вагона, от Гастона и танка. Алексей поздоровался, пристроился на другом свободном стуле возле Корфа.

Никифоров вошёл неслышно. Стянул папаху, встал у стены и замер. Урядник всегда так делает. Будто заранее даёт понять: моё дело слушать, а говорить станут те, кому положено.

Последней Тимоха привёл бабку Арину. Её он, похоже, вытащил прямо от плиты. Арина остановилась на пороге, оглядела честную компанию, перекрестилась на угол и только потом решилась шагнуть внутрь.

— Звали, батюшка-князь? — испуганно спросила кухарка.

— Звал, Арина. Садись.

— Да я постою, ваша светлость. У меня тесто там…

— Подождёт тесто. Садись.

Бабка опустилась на самый краешек табурета и уставилась на меня с таким выражением, будто её привели на суд. Вахмистр притворил дверь, привалился к дверному косяку плечом.

Я оглядел собравшихся.

— Буду краток, господа. Через месяц, может, чуть раньше, мы уезжаем из Харбина. Сначала в Шанхай. Дальше видно будет.

В офисе стало так тихо, что было слышно, как трещат дрова в печке. Мое заявление надо признать сильно удивило присутствующих. Всех кроме Корфа конечно. Ну и, естественно, кроме Тимохи.

— Стало быть, всё-таки скоро, — произнёс барон. — Вы мне перед шпальным двором говорили. Пять лет, сказали. Максимум.

— Говорил, — согласился я, — С тех пор кое-что изменилось.

— Могу спросить, что именно?

— Можете. Только ответ будет тот же, что и в тот раз.

Корф помолчал, огладил усы. Потом кивнул. Понял. Старый вояка за свою жизнь получил столько приказов без объяснений, что одним больше, одним меньше — разницы никакой.

— А отчего ж так спешно, ваше сиятельство? — подал голос Никифоров.

Я быстро расписал то же самое, что совсем недавно говорил Тимохе. Про японцев, про большевистскую Россию и отсутствие стабильности в Харбине. Что нам нужна своя земля, где мы сможем спокойно жить и не дергаться.

— Меня записывайте в уезжающие, ваше сиятельство, — сказал урядник, как только я закончил свою речь — Есаул продал, атаман сбежал, а вы приняли. Это я помню. А вот за людей не скажу. Кто как рассудит.

— Мы с супругой едем, — сообщил Корф. — Это даже не обсуждается.

— Еду, Павел Александрович, — отозвался Осеев. Потом помялся и добавил: — А машина как же? Её ж в вагон обратно не запихнёшь. Вернее, запихнуть-то можно, да куда тот вагон потом…

Какая именно машина, Алексей уточнять не стал. Это и так понятно.

— С Гастоном сам решу, — ответил я.

Инженер тяжело вздохнул. Похоже, расставаться с железным чудовищем ему было жаль не меньше, чем французу.

— Ваше сиятельство, — снова заговорил Корф. Выпрямился, упёр трость в пол. — Позвольте сказать. Вы, полагаю, хотите людям сообщать постепенно. Сначала одним, потом другим. Так вот. Это не выйдет.

Барон молча указал взглядом на Арину.

Бабка, которая всё это время сидела как мышка и переводила испуганный взгляд с одного на другого, тут же вскинулась.

— А я чего? Я ничего, батюшка! Я молчком!

— Арина, — вздохнул барон, — Ты сейчас пойдёшь в кухню, а там еще толпа женщин. Скажешь, они ничего у тебя не спросят?

Старуха смущенно потупилась

— Так ведь спросят, — призналась она честно. — Как не спросят-то. Дарья первая и спросит. Ей до всего дело есть.

— Вот, — подытожил Корф. — Через час будет знать кухня. К обеду — вся лесопилка. И все это к тому же сильно исказиться. Кто-нибудь непременно решит, что князь продал общину китайцам, а сам бежит. Слухи, Павел Александрович, страшнее любой правды.

Я посмотрел на бабку Арину, которая сидела с виноватым видом и теребила край ватника. Потом на Корфа. Барон прав. Кухня у нас — главное информационное агентство. Сарафанное радио работает быстрее любого телеграфа. Что знает кухарка, через пару часов знает каждая собака в радиусе версты.

— Хорошо, — сказал я. — Значит, собираем всех. Скажу сам, один раз и для всех сразу. Хотел повременить, для начала еще кое с кем отдельно поговорить. Но… вы правы, Владимир Николаевич, придется сегодня и сразу со всеми. Давайте после обеда. Вера Николаевна с Петром Ивановичем к тому времени вернутся. Некрасиво будет, если они узнают последними. Владимир Николаевич, это на вас. Чтоб во дворе были все. Бараки, медчасть, цех. Бессонова от колонны оторвите, хоть за шиворот. Ефим Данилыч, твоих — тоже всех, кроме постов.

— Сделаем, — коротко ответил урядник.

— И до обеда — ни слова. Никому, — я снова глянул на кухарку, — Арина, тебя это особенно касается. Дарья спросит — скажешь, князь велел к обеду пирогов напечь. Больше ничего не знаешь.

Бабка закивала часто-часто.

Корф поднялся, Осеев следом. Никифоров нахлобучил папаху. Арина тоже начала подниматься, но я её остановил.