— Ты погоди. С тобой ещё разговор.

Мужчины вышли. Тимоха снова притворил дверь

— Теперь Арина поговорим насчёт Никиты, — начал я.

Кухарка, не успел я произнести имя барчука, вскочила со стула и вроде бы собралась кинуться мне в ноги.

— Батюшка-князь… Не оставляйте вы нас. Христом богом прошу. Куда ж мы без вас… — заголосила она.

— Да погоди ты причитать, — поморщился я. — Никто вас не оставляет. Помнишь, что тебе матушка его наказывала?

Старуха шмыгнула носом.

— Как не помнить. Каждый божий день помню. Вывези, говорит, Арина, кровиночку в Харбин, а оттуда в Париж. К графу Сергею Александровичу.

— Ну вот. В Харбине вы побывали. Теперь пора выдвигаться в Париж.

Арина уставилась на меня. Похоже, такой поворот даже не приходил ей в голову. Она, видать, решила, что князь уезжает, а их с мальчишкой бросает тут, на произвол судьбы.

— До Шанхая едем все вместе, — продолжил я. — Заранее напишу графу. Пока ответ дойдёт, будете при нас, как и сейчас. А потом посадим вас на пароход. С надёжным человеком. Одних не отпущу, не переживай. Письмо матушкино цело?

— Цело, батюшка. Зашитое. Как зеницу ока берегу.

— Береги дальше. Перед отъездом отдам тебе диадему. Это Никитино наследство, как и говорили.

Бабка смотрела на меня секунды три. Потом губы у неё затряслись, по щекам покатились слёзы. Она все-таки сорвалась с места, кинулась ко мне и, прежде чем я успел сообразить, что происходит, поймала мою руку, прижалась к ней губами.

— Арина! — Я отдёрнул ладонь. — Ну что ты, ей-богу. Тимоха!

Вахмистр отлип от двери, бережно взял старуху за плечи и усадил обратно. Бабка всхлипывала, утирала слёзы фартуком.

— Господь вас не оставит, батюшка… — бормотала она. — Не оставит…

— Никите сам скажу, — добавил я, когда старуха немного успокоилась. — Ты его пока не трогай. И не реви при нём. Знаю тебя.

— Не буду, ваша светлость. Вот вам крест, не буду.

Она вытерла слезы, поклонилась и вышла. Тимоха проводил её взглядом, потом посмотрел на меня.

— Пирогов теперь точно напечёт, — хмыкнул вахмистр. — С перепугу на всю лесопилку.

— Вот и хорошо. Пусть лучше делом занимается, чем слезы льёт. Ты ступай, Тимофей. До обеда свободен. Подождем Селиванова и Шаховскую, а я тут еще немного покумекаю.

Вахмистр кивнул, натянул папаху, застегнул шинель и двинул на выход. На самом пороге замешкался. Глянул на меня вопросительно, будто хотел что-то уточнить, но в итоге так ничего и не спросил. Вышел в коридор.

Я посидел ещё минуту. Потом поднялся и тоже покинул комнату.

Оставался ещё один разговор. Тот самый, который откладывал уже несколько дней. С крысой мы разобрались — крысой оказался Ерёма. Выходит, Михаил ни при чём. Только «выходит» — слово ненадёжное. Встреча в «Волге» и свёрток, переданный неизвестному господину, так и висели в воздухе. Неприятное чувство. Как заноза. Вроде болит несильно, а забыть не даёт.

Михаил нашёлся в его же комнате. Сидел за столом, обложившись бумагами, и что-то писал.

Едва я переступил порог, грузин поднял голову. Посмотрел спокойно.

— Михаил… Надо поговорить.

Манджгаладзе аккуратно отложил карандаш, отодвинул бумаги. Откинулся на спинку стула и вдруг искренне, с каким-то облегчением даже, улыбнулся. Как человек, который долго тащил на плечах тяжёлый мешок, а ему наконец позволили его скинуть.

— Ну слава богу, Павел, — произнёс он. — Я уж думал, вы не решитесь обсудить все это вслух.

Глава 8

Я прошёл в центр комнаты, к столу. Взял свободный стул, поставил напротив грузина, сел.

— Что значит «так и не случится»? — спросил его с лёгким удивлением.

Честно говоря, не ожидал, что грузин ждал этого разговора.

Михаил усмехнулся. Невесело, одними уголками губ.

— Павел, я, может, и не пластун, как наш доблестный вахмистр, но кое-что замечать умею. Вы давно ко мне переменились. Месяц, может, чуть меньше. На советы зовёте через раз. Сегодня вот не позвали вовсе. Тимофей при мне замолкает на полуслове. Ваш француз ходит за мной тенью и при этом делает вид, что ему смертельно скучно, а встречаемся мы так часто исключительно по недоразумению. А вы… — Грузин помолчал, подбирая слово. — Вы стали со мной очень вежливы. Раньше такого не было.

Вот так. А я-то полагал, что всё делаю тонко. Хотя чего удивляться. Человек, который в Харбине год как-то выживал без особой поддержки, должен был почувствовать изменившуюся атмосферу.

— И к какому выводу пришли? — поинтересовался я.

— Что попал в немилость. — Михаил развёл руками. — Не понимал только, за что. Перебрал в голове всё, что делал, что говорил. Ничего не нашёл. Хотел сам к вам подойти, да гордость не позволила. Решил, князь Арсеньев не из тех, кто держит камень за пазухой без причины. Захочет — скажет.

— Хочу, — кивнул я. — Поэтому и пришёл. Скажу прямо, Михаил. Были причины в вас сомневаться. Действительно были.

Грузин выпрямился. На скулах проступили красные пятна. Видать, взыграла та самая гордость.

— Какие, позвольте узнать? — напряжённо спросил Михаил.

Я помолчал немного. Соображал, как лучше поступить: открывать князю всю правду или лучше не стоит. В итоге решил губернатора всё-таки не упоминать.

— Помните, вы отпрашивались в город? — заговорил я. — Тимоха ещё в лазарете лежал. Сказали, знакомый помер, надо проститься.

— Помню, — кивнул Михаил и тут же смутился. Слишком заметно для прожжённого шпиона.

— Похорон не было. Вы поехали на Китайскую, в «Волгу». Сидели там с одним господином. Чернявый, с бородкой, как у испанца. Пили вино. А в конце передали ему свёрток.

Манджгаладзе смотрел на меня несколько секунд. Не мигая.

— Вы за мной следили, — сказал он наконец.

— Следил, — не стал отпираться я. — Говорю же, были причины. Если вам станет легче, следил не только за вами. Несколько человек попали под подозрение.

Что Михаил был поначалу первым и единственным, я уточнять не стал. Пусть думает, будто в немилость попал ещё кто-то.

— Могли спросить, — произнёс грузинский аристократ после короткой паузы.

— Мог, — согласился я. — А вы могли соврать.

Михаил хотел возразить, но не стал. Отвернулся к окну. Помолчал. А потом вдруг рассмеялся. Тихо, сначала себе под нос, затем громче. Мне пришлось ждать, пока он нахохочется.

— Простите, Павел, — выдавил грузин, утирая глаза. — Простите. Это нервное. Я ведь не солгал. Знакомый мой и правда помер.

— Кто?

— Ли Бо.

— Это ещё кто такой?

— Поэт. Китайский. — Грузин наконец справился со смехом. — Умер, правда, давненько. Больше тысячи лет назад.

Я молча уставился на Манджгаладзе. Он на меня. Секунду, другую.

— Михаил, объясните по-человечески. Пока только кажется, что вы надо мной издеваетесь.

Грузин вздохнул, выдвинул ящик стола и вытащил тонкую тетрадь в клеёнчатой обложке. Положил передо мной.

Открыл. Страницы были исписаны его ровным, аккуратным почерком. Слева — столбики иероглифов. Справа — строчки по-русски. Стихи.

— Переводы, — пояснил Михаил, глядя куда-то в сторону. — Ли Бо, Ду Фу, Ван Вэй. Баловался этим ещё в Лондоне, а здесь вечерами всё равно делать нечего. Господин, которого видел ваш француз, служит в Управлении дороги, по счётной части. А на свои деньги издаёт литературный альманах. Небольшой, экземпляров на триста. Я отдал ему подборку. Он обещал напечатать. Под псевдонимом, разумеется.

— Вот как… — протянул я. — А покойника-то зачем было выдумывать?

Михаил поморщился. Будто ему наступили на больную мозоль.

— А что надо было сказать, Павел? У меня встреча с издателем, я стишки перевожу? Лесопилка из одних проблем в другую проваливается, вы крутитесь, решаете эти проблемы. То проверки, то японцы, то грабим, то убиваем. Тимофей раненый лежит. Вы спите по несколько часов в сутки. А князь Манджгаладзе сидит в кафе и обсуждает, как лучше перевести на русский китайские стихи. — Он покачал головой. — Глупо. Стыдно. Вот и сказал про покойника, первое, что в голову пришло. К тому же разговор изначально был с Селивановым. А потом признаваться было уже поздно.