После обеда я снова уехал к Раулю на повторный сеанс — на этот раз без Дроздова. Машину прислали от посольства, но охрану военного министра я уже знал в лицо и не дёргался, когда меня вели по коридорам. Рауль выглядел бодрее, чем в первый раз, и даже улыбнулся уголком рта, когда я сказал, что курс он может считать начатым, но я всё. Дальше только снадобья.

— Врач из посольства передаст вам всё необходимое, — закончил я. — Три недели, и о поджелудочной можно забыть. Но спиртного — ни капли. Даже рома. Особенно рома.

— У нас на Кубе это почти святотатство, — заметил он через переводчика, — Но я и русскую водку люблю. Пусть понемногу.

— У вас на Кубе всё, что не политика, — святотатство, — отшутился я и тут же пожалел: переводчик замялся, но Рауль вдруг коротко рассмеялся.

— Ты странный, — сказал он. — Но мне нравится, как ты работаешь. Без лишних слов.

Я кивнул, стараясь не выглядеть слишком довольным. Лишних слов я и сам не любил. А то, что мне удалось дважды за неделю вызвать улыбку у людей, которых охраняют пуще Генсека, — так это просто бонус.

Вечером мы с Таней снова гуляли по Малекону. Она надела новое платье — лёгкое, с каким-то тропическим рисунком, купленное на местном рынке, — и выглядела в нём так, что кубинцы оборачивались. Но теперь я не злился. Пусть смотрят. Пусть завидуют. У меня, может, и не самая красивая женщина на острове, но уж точно самая любимая.

— Саш, — она вдруг остановилась и взяла меня за руку. — А ведь мы с тобой ни разу не танцевали.

— Танцевали, — возразил я. — У матушки на свадьбе.

— То не считается. Там была не музыка, а мука. А тут… Ты послушай.

Я прислушался. Где-то неподалёку, у открытого кафе, трое музыкантов играли что-то медленное, тягучее — не то болеро, не то просто старую кубинскую мелодию. Гитара, маракасы и низкий голос певца, который выводил слова, как боженька.

— Потанцуй со мной, — попросила она.

— Прямо здесь? — я оглянулся.

— Прямо здесь.

И я обнял её, и мы закружились на тротуаре, под этой незнакомой музыкой, под светом фонарей и равнодушный плеск волн. Таня прижалась щекой к моей груди и закрыла глаза, а я вёл её — не очень умело, но старательно, как учили когда-то на танцах в клубе. Кажется, тогда я отдавил половине девчонок ноги, но сейчас, в этот вечер, у меня всё получалось.

Когда музыка кончилась, нам похлопали. Несколько пар, сидевших у кафе, зааплодировали, а старик с гитарой подмигнул и что-то прокричал по-испански. Я не понял слов, но догадался: «Бери её, парень, и не отпускай».

— Вот видишь, — сказала Таня, раскрасневшаяся, счастливая. — А ты боялся.

— Я не боялся, — ответил я. — Просто не знал, что ты так умеешь.

— Я много чего умею, о чём ты не знаешь.

— Ну, тогда нам есть чем заняться до конца отпуска.

Она рассмеялась и потянула меня дальше — к парапету, к морю, к солёному ветру. И я шёл за ней, как дурак, улыбаясь во весь рот, потому что в этот момент всё было именно так, как надо.

Ночью, уже в номере, когда мы лежали на огромной кровати, прикрывшись лишь тонкой простынёй, Таня вдруг спросила:

— Саш, а мы вернёмся сюда?

— Вернёмся, — пообещал я. — Через год. Или раньше. Как только дела позволят.

— А если не позволят?

— Тогда придумаем что-нибудь. Не век же в тайге сидеть.

— А мне нравится в тайге, — она приподнялась на локте. — Но тут тоже хорошо.

— Тут море, — сказал я. — А дома — лес. И Воланд.

— И Воланд с Лампой, — согласилась она и положила голову мне на плечо. — Я скучаю по ним.

— Я тоже.

По моей просьбе Армандо дважды организовывал нам рыбалку.

Первый раз выехали на барракуду и групера, а второй раз на мелководье, где я поймал рыбу, под названием бонфиш. Очень красивую и необычайно быструю. Вытаскивать её, под прыжки и виражи, было весело!

Уловы мы отдавали Лоуренсу, чему он был рад. Нам же нужны были только фотографии и впечатления.

К слову сказать, ничего особо трофейного, по кубинским меркам, мне не перепало. Здесь такими экземплярами только посмешить. Опытные кубинские рыбаки скажут — это мелочь, и будут правы. Зато наших рыболовов фотографии впечатлят. Барракуда больше метра, групер на сорок килограммов и метровый красавец бонфиш, с очень большими размашистыми плавниками. Будет, чем в Союзе похвастаться, не упоминая, что это далеко не трофейные экземпляры.

Мы не поленились и съездили на Варадеро. И даже заночевать там решили, когда осмотрелись и прониклись.

Райское место! Климат, пляжи и кухня… После каждого слова хоть ставь три восклицательных знака, так они здесь были хороши. Если Тане аяико зашёл, этакий густой супчик из мяса и различных овощей, то я на морепродукты приналёг. Их тут много, они недорогие, и готовят их с фантазией. В качестве алкоголя неплох оказался дайкири — любимый напиток Эрнеста Хемингуэя.

Но ни я, ни Таня, свой фужер так и не допили, перешли на сок манго со льдом. Оно вкусней и полезней, а дури нам и своей хватает.

Когда разомлевшие и благостные мы вернулись в Гавану, то не успели даже к себе в номер зайти, как следом в двери забарабанил Дроздов.

— Где вы были⁈ — почти прошипел он, едва захлопнув за собой дверь.

— Варадеро понравился. Решили переночевать, — спокойно ответил я, улыбаясь.

— В посольстве раненый. Тяжёлый. Два огнестрельных. Врач в панике, говорит, не вытащит, и до Союза не довезём. В местный госпиталь поместить нельзя.

— Почему?

— Это советник по культуре, — уставился взглядом Дроздов мне куда-то в переносицу.

Подлый приёмчик, когда не в глаза, а на переносицу смотришь, но я тоже так умею, отвечу при случае.

— А-а… коллега, — понимающе кивнул я в ответ, — Через десять минут буду готов.

Так-то, классика. Третий советник «по культуре» — это всегда или шеф разведки, или лицо, которое резидента имитирует, отвлекая на себя внимание.

— Поедем или пойдём? — вышел я, уже переодетый и с саквояжем на ремне, перекинутом через плечо.

— Почти побежим, но незаметно. Ехать дольше выйдет.

И мы пошли. Быстро. К счастью, сиеста ещё не закончилась и народа на улицах было немного, да и те — сонно-варёные.

Мы, как два торпедных катера, рассекали нечастые скопления людей, и улыбаясь, делали вид, что быстрая ходьба — это наш конёк.

Добрались действительно быстро, и пяти минут не прошло.

— Коллега, что у нас тут? — отмыв руки и надев халат, ворвался я к Елизарову.

— Плечо я почти купировал, а что со сквозным ранением лёгкого делать, ума не приложу.

— Сквозное — это хорошо, — потёр я руки, приступая к диагностике, — Кстати, а у вас нет случайно кислородных подушек?

— Позавчера две обновил, у нас астматик… — тут я его прервал.

— Обе сюда! И начинайте его подпитывать!

— Что вы собираетесь делать? — примчался Филарет с подушками, умело пристраивая их у головы раненого.

— У нас есть две шикарные дырочки, — начал вещать я в ответ, — Сначала мы через переднюю выведем осколки ребра, которое было немножко задето, а потом кровь и воздух. Во, готово. Салфетки. Теперь эту дырочку закрываем, и смазываем моей мазью. Переверните пациента, — поднял я руки над столом, чтобы их не пачкать, — Теперь закрываем выходное отверстие, предварительно его почистив, а внутренности освободим от излишков крови и воздуха, чтобы потом накрыть всё моей мазью. Ставим поверх раны заплатку, чтобы сохранить действие мази подольше, и начинаем заниматься плечом. Упс-с… а там у нас пуля застряла! Достать сможете, или лучше мне?

— Давайте уже вы, — потея, выдавил Филарет.

— Сейчас я её выведу, но готовьте тампоны, и много. Там кость раздроблена, и вдруг мне её не восстановить. Крови будет изрядно.

— Он и так много потерял!

— Это восстановлю, — отмахнулся я от незначительной проблемы, раздумывая, как восстановить раненому повреждённые сухожилия и нервные окончания, пока не нашёл решения.