75

О. А. Бредиус-Субботина — И. С. Шмелеву

21. I.44^[117]

Миленький Ванюша, наконец-то был у нас доктор и кончил мучительное неведение и это трепыханье между надеждой и отчаянием. У мамы пока что он ничего страшного не нашел и хочет выждать еще недели 3, — тогда окончательно скажет. Это очень поверхностная, подкожная опухоль, будто бы не похожая на мою. Я его при случае спросила, давно ли моя у меня образовалась по его мнению, на что он высказал предположение, что она сидела _г_о_д_ы, — м. б. 2 или 3. Тогда м. б. и Wickenbourgh’cкое падение имело значение. Ну, это все равно теперь. Ну, Ванюша, а ты-то как? Все это время я думала о тебе… Ты не тоскуй. Посмотри, как хорошо уже становится теперь небо — предвесеннее оно. Голубое… и в нем уже не сухими тычками-палками сучья дерев, а сочными, гибкими, хлесткими плавно ходят. И гуси наши как кричат… задирают головы в лазурь и машутся крыльями. Радуются солнцу, купаются, брызжутся.

Но только я их сейчас пока не вижу… слышу только издали. Я лежу, Ванечка. Опять кровь… Не пугайся, не сильно, но все повторяется, каждый день, хотя и лежу.

Я исстрадалась за маму, м. б. и нервы причинили свое.

А доктор не мог быть раньше — его ассистент заболел в свадебном путешествии и теперь лежит, а хирург один разрывается. Был мне вчера. Привез мне подарок — книгу о русской иконописи и гордился, что смог хоть что-то такое достать. Ничего теперь не найти. Часок посидел и улетел. Сегодня трудная операция — вынет легкое у девочки. Рассказывал мне и сознавался, что волнуется, как перед первой. Но он любит трудности преодолевать и массу работает. Такой живой человек. И не похож на европейца. Мной был недоволен — давно не видел и нашел, что я очень похудела и бледна. Ну понятно — и «эмоции», и столько дней кровь теряю… Читаю в постели и очень хочу, как только смогу сидеть, писать… одно, самое заветное. Помолись, чтобы Господь дал мне помощь. Ибо это _д_о_л_ж_н_о. Если и ничего другого не будет, то _э_т_о_ должно быть! —

Какие дикие иногда бывают сны! При таком моем состоянии тоски… снится маскарад и такие все безвкусные костюмы. А я говорю: «Я в один день устрою себе из имеющегося у меня старья, костюм… чего бы ты думал? — бутылки шампанского»! И вижу себя: в темно-зеленом платье (есть такое, очень удачное, длинное) и в золото-брокатовом тюрбане — в виде пробки! Башка моя — пробка! Забавно? Оля — бутылка! Все чушь! Давно хочу тебя спросить — знаешь ты писания Никифорова-Волгина?³⁵³ Не знаю почему, но он мне прямо все нервы вытягивает, _м_о_т_о_р_И_т (от мОторно, как у нас няньки говорили вместо тОшно, тошнит). В календаре его отрывки помещают около тебя (например, Пасха) и как же это его убивает! По-моему он тужится быть на тебя похожим, а выходит до того грубо. Как он пасхальный звон изображает… не река звуков чудится, а учебник арифметики Малинина-Буренина с задачей: сколько человек требуется раскачать колокол, если он весит столько и столько-то…

И все в этом духе. Все равно, как и о постном рынке, будто он говорит: «Я вот расскажу вам, как грибами на рынке пахнет и, что вот то-то и то-то стоит там…», — а ты и не чувствуешь ничего, т. к. этими словами все исчерпано. Как анекдотчики неумелые, начинают анекдот с раскрывания его тонкой пикантности и еще сами первые начнут хохотать… «не правда ли, смешно?» А тебе и не смешно и нудно. Слышала я много восторгов от Никифорова-Волгина, особенно в Берлине у русских, но не могу понять их. А ты что скажешь. Меня рвет с него, хуже еще чем с Гиппиус и Мережковского… И еще считаю святотатством тебя имитировать, да так грубо. Болван!!«…Березы — белые виденья… спят в них галки…»³⁵⁴ Какая прелесть… Именно спят в них галки… А м. б. и замерзли?.. И чувствуешь нашу _ч_а_р_у_ю_щ_у_ю_ зиму… Как я люблю все твое!.. И как чудно у тебя«…вспыхнуло крестом…» на куполе, в Пасху³⁵⁵. Не «вспыхнул», а «-ло». Как много в этом. Там было бы — просто, физически — электричество ли, масло ли?.. Что-то из физики… а тут… из… сказки, из тайны — «вспыхнуло», _ч_т_о-т_о. То, что поразило и удивило чудом малыша Ваню. Разве это не откровение в темном небе? Я все, все это чувствую и так же (думаю, как ты) переживаю.

Недавно, делая мысленные наброски, поймала себя на том же, что именно _т_а_к_ надо было записать…«…неестественно тонко и отрывисто у него это сказалось». А не… «неестественно тонко и отрывисто он это сказал». И многое. По Никифорову-Волгину надо учиться как не надо писать. По-моему. Скажи твое суждение. Мне не достает образования. Я это чувствую. Хотелось бы прочитать всех философов мира. Читаю сейчас книгу о нас, на философской подкладке. Я — неуч, но… О, если бы знания! Я часто оппонирую автору, в общем восторгаясь им. Как надо много читать! Как мало я знаю. Если бы нам вместе работать с тобой! Только, Ванюша, не унывай! Все хорошо будет! Ходи в церковь. Меня огорчает, что ты не ходишь! — Сержусь на минор твой! И это «завещание». Ванёк, больно! Ты знаешь, что я все для твоих работ сделаю. Твои книги… ты же знаешь их для меня цену, значение! И к чему эти рассуждения дельца? Ты — делец? Мне больше хочется узнать, кто это «другое лицо», с кем ты связал меня твоей волей? Скажешь? Оно, конечно, первое, а Оля… «пришей к козе хвост»… чтобы не обиделась… Да? Как когда-то с предложением перевода? Но я не обижаюсь. Мне только горькое что ты опять за эту песню… Береги здоровье — ибо в нем все благополучие. От бывших друзей, почти от всех грустное слышим, то, что и об отце Иоанне³⁵⁶. Вероятно, тоже самое было бы и с моими. Но кто поручится хоть за один день?

Какая странная наша жизнь. Вы — старшие, хоть начало-то ее видели радостным, лучшую половину прожили хорошо. А вот я? С 10 лет ничего не вижу. И еще останемся ли живы? Сегодня письмо от И. А. для мамы — ему лучше стало жить, «ноги окрепли», пишет. Читает лекции и издает книги (4-ую собирается), имеет чудную квартиру уже, по вкусу. Слава Богу. От тебя давно ничего не имеет, пишет… Ванечек, улыбнись и не тоскуй! Хорошо? Ох, как надоело и больно все лежать. А сегодня от окна дует, где я лежу, на притыке.

[На полях: ] Извини каракули — трудно лежа.

22. I У меня опять горло начинает болеть. Дует в окна шторм.

Но все не беда. До свиданья, Ванёк! Будь здоров и Богом храним, целую тебя. Оля

76

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

24. I.44

Дорогая Ольгуночка, очень удручен твоей болезнью и тревогой за маму. Рок какой-то… одно за одним! Передай Александре Александровне, как я горячо хочу, чтобы все мучительно-тревожное разрешилось благодатно, и верится мне, что — м. б. — будет так. А[лександра] А[лександровна] и верующая, и сильна волей и упованием, — это очень поможет благому исходу. Твоя болезнь… — опять итог «напряжений», ты не хочешь хранить себя, ты скачешь, будто совсем здоровая, да еще в такие времена, когда и здоровым людям поездки вот-как обходятся! Или ты не можешь молиться душой, непременно нужна «праздничная» обстановка? Ты и туда, и сюда мечешься, и это при работе по сложному хозяйству! Нет, мои слова втуне, и всегда были втуне для тебя. Доктор сказал тебе — нарушена работа «секретивных» элементов… Возможно, что, именно, в этом все. Подобное и я тебе высказывал, по «выводам», правда, для невежды в том, очень смутно. Но эти «скачки», в теперешних условиях, такое усилие, которое только способствует болезни: и простуды, и «нервы»… — все. Поверь, не мой эгоизм говорит тут… но верно, что эти страдания твои — и за маму! — лишь увеличивают тягостное во мне. Мое состояние «тревоги», подавленности, думы о конце… — конечно, следствие пережитого, 3-го сентября, вот когда отозвалось! Кто сам не испытал _т_а_к_о_г_о, посвистывает. Разве я не вижу это на наших «парижанах»! Жители нашего испытавшего столько округа, когда каждый день на глазах — разбитость, — «помпеи» — совсем особливо _ж_и_в_у_т_ и несут, чем сторонние. А у меня _п_е_р_е_д_ глазами каждый миг — вот, за окнами, — ка-кие _с_л_е_д_ы! И это зажигает вновь и вновь во мне «утро 3-го сент.» И вот, все же, стараясь, что ль, подавить это, я писал… и, на час-другой, забывал… 16-го, в воскресенье я начал новую работу, представшую передо мной еще в декабре прошлого года, во время болей и рвот, ночью… Я писал, кажется, тебе… разговор с «чертом»! Рискованная работа, тем более, что «ситуация»-то такая у Достоевского в «Карамазовых» — Кошмар Ивана Карамазова, черт. Это меня не остановило. И я преодолел сомнения. Я написал большой рассказ, в 13 моих страниц. — «Почему так случилось». Юля была ошеломлена, _з_н_а_ю. Я работал 2 дня, и правил, пройдя — _т_р_и! — редакции, вновь переписывая, еще 5 дней. Закончено. Столько затронуто… такой «склад всего»… — на пол сотню бы рассказов кому хватило… и — каких! Думаю, тебя бы захватило… — _в_с_е_ острое, самое страшное… тронуто… — «чертом». Это не галлюцинации, как у Достоевского, а _с_о_н. И надо было все обосновать. Мой вышел ку-да злей-ехидней, чем у Достоевского… О, ско-лько грязи! сколько правды в неправде! Эта работа меня хлестнула и… повергла. Я ее не напечатаю… теперь: половина читателей _н_е_ совладает, в другой… — отведут «воду» на свои «мельницы»… — и только смутишь… а _т_а_ масса, _о_т_т_у_д_а, — а ее здесь есть, много, — просто, или не поймет — сколь же _в_с_е_ другое и непонятное… — надо быть в курсе русской «общественности» и даже истории русской литературы, знать хоть немного музыку… — у меня и «симфонии»! — или злорадно станет потирать руки, — а, что? у _н_а_с-то не то, мы-то… и проч. Я не хочу — для глупцов — «добивать» уже поверженное. Мой собеседник — профессор, старик… ни дурной, ни чистый, а… «замешан на водичке». Между прочим, у Трубецкого Евгения³⁵⁷, в его работе, очень интересной об «иконе»³⁵⁸ — упоминается о Страшном Суде, где иконописец _п_р_и_в_я_з_а_л_ кого-то к дереву³⁵⁹, посередине, — ни туда, ни сюда… Так «черт» издевается над этим — «похожим-вы-литым»… — «привязал, как вот кобелька мужик, ве-ревкой, драть способней». — Похихикают дурачки, а всей «сути» не поймут. Нет, не напечатаю, не таков час теперь… До чего несчастны, все, все люди, до аннамитов и китайцев! Все в «петле». И эту петлю сплел «черт», это итог всей человеческой «чертовщины». Найди-ка правых и виноватых! Шли по _т_а_к_о_й_ дорожке… и до-шли, дошлые! — И _т_а_к_ дошли, что выбраться _н_е_л_ь_з_я. Как ни суди, отчего, почему, все это «частное» будет… временное-условно-историческое. Тут — неизмеримо глубоко, в _э_т_о_м_ — _в_с_е! Тут не Иовово «испытание», тут — уже подлинный Суд _з_а_ — _в_с_е. И русская литература… — ждала и предупреждала: Достоевский! И Толстой, пу-таясь. И… — святые наши. Близорукие и ныне будут повторять зады: в итоге вот таких вот «политических-эгоистических и прочих фактов» — вот _э_т_о_ случилось. Пусть их… — мы-то знаем, как и отчего мир сошел с ума. Маленькие глаза видят маленькое… что поделать! И этим маленьким дано было затянуть петлю. И _н_е_ кончится это «удавление», пока не будут глаза — и ум, и душа! — большими! _В_с_е_ было дано… — и это _в_с_е_ — легкомысленно кинуто на ветер. Ну, будя. Можешь — пришли, что пишет — и между прочим о молитве, — И. А.^[118] А я, если найду силы, — может быть… перепишу для тебя, — и только для тебя! — «Почему так случилось». Я так устал. — Твой хирург — белая голландская ворона, и не только — голландская. Скажи ему, я, с твоих слов, любуюсь им. Такими стоит жизнь. Не потому так пишу, что он «задаром» работал… нет, вовсе нет. Тут он был даже и неправ: за счет состоятельных он может делать добро для неимущих… Нет, он «доброго _т_е_с_т_а». Какая радость… ныне-то! И не от рассудка — _т_а_к. Помилуй его, Господь. — Александра Александровна — года два тому —? — упала с лестницы… — вот — и-тог! Это _н_е_ наследственное… чего ты мнишь?! И ты… «остро ушибла грудь». Это я помню, но не могу установить времени, трудно искать в пачках писем, да и упакована часть. Хотел бы уехать из Парижа, но — куда?! Так это сложно с моим режимом… с моей работой… а для «Путей» — сколько спра-вок надо, столько тащить… и — на _ч_т_о_ поедешь! Не в смысле денег, это — второстепенное, и у меня нашлось бы… а — на какое неизвестное?! Когда изо всего условного покоя-тиши, теперь, кажется, лишь одно Монте-Карло еще — по чертовой думке —?! — крутит шарик… вот где бесы-то крутятся! Я бы хоть на денек желал очутиться там, чтобы… поглядеть… «пир чумный». Ах, какие были дни в Ментоне, когда мы с доктором… — я почти больной, в 38 г. полеживали под эвкалиптами на солнечной поляне в парке герцогского имения — живала сама Виктория!³⁶⁰ и наша императрица М[ария] Ф[едоровна]³⁶¹ — а под моими окнами темно зеленели купы мандариновых деревьев… с дождем [бутонов], ярких… И было… скучновато! Ослы!! И как ели мороженое на набережной… перед уже осенней голубизной средиземной! Мало было в кармане, — хоть я и угощал компанию, — в пути на автокаре завтраками… и меня выдавали за американского «короля». По каким стремнинам мчались, по Эстерелю… над Каннами и проч… дух занимало, и было — мне-то! — все равно: уйти бы от _п_у_с_т_о_т_ы… Я был опустошен. И где-то уже томилась — снова и снова, после мытарств! — ты, моя [светлая]. И я… не знал. Но… все так, как предуказано… Отвратительная лента, крутится!.. Другой день топят скверно, радиаторы холодные, не ладится у истопника с угольной пылью… а то было 20–21. Зябнут ноги и пальцы, руке легче, почти прошло. И не знаю, что буду есть… никуда не хочу идти добывать, а А[нна] В[асильевна] лишь завтра. Так, яичко сварю… молоко. Принес Меркулов, милый. Не было у меня радости Рождества, из-за бронхита и темноты не был в храме, и елочки не было… Юля привезла цветочков, конфет… еще… От одной читательницы, обрадованной «Рождеством в Москве», получил ли-мон!! — и банку американского какао, ее мужу³⁶² — чужеподданному, Красный Крест дает, она ездит проведывать. Он интернирован: ду-рак! когда-то стал подданным какой-то микроскопической респу-бли-ки! — втюрившейся в… войну против —!!! — Германии. Ну, и сиди у моря, и жди… че-го?! Русский дурак, м. б. и не русский даже. Одним словом, — от синема предприниматель. И русская… дура… — о, у-мная! — старообрядка… имела неосторожность — в безумные дни 17-го, связать с ним судьбу! Масло и вода. Теперь, из-за своей «святости» — несет некий подвиг… ездит навещать с посылочками. И каждое воскресенье причащается. Лет 45. А знаешь, наши «демокрытики» убили бы меня одной ненавистью за мой — «Почему так случилось»! Да ведь мой «человек из ресторана» ко-гда еще их высек! но там было смягчающее… некий запашок. А теперь… Между прочим, «черт» так говорит по поводу пушкинского «Демона». «Х-ха… ох, жале-тели эти… „…и дар невольный умиленья…“»!³⁶³ «Ну, что я могу к… пятнадцатилетней невинности, с душком просвирки!.. Нет, я люблю с горчи-чкой…» Рассказ идет в мажор… и разряжается… _у_д_а_р_о_м. Откуда я нашел в душе столько «чертова яда»?! Мне мерзко стало… Ну, выплюнул… все. Холодею, думая, как ты теперь… Боже, вся израненная! и на-до крутиться… надрываться. Бедная… Олюнка горевая моя… чем тебя утешу, чем обогрею, приголублю?! Вот этим, сердцем, которое бьется так далеко от тебя… — бессилен. Унестись бы на ковре-самолете… но эти «сказочные экипажи» заняты иным. Все в голове смешалось… о чем бы приятном написать?.. И не поворачивается язык сказать — работай! Ты — _в_с_я_ — на каторге. Поцелуй бедную маму, и благослови… — вся — вера! Целую тебя, голубка, Господь с тобой. Твой Иван-Ваня