Стали есть кормовую свеклу. Изощрялись и выходило «вкусно». Ни света, ни телефона, ни газеты, вода очень скудно. Даже врачам нельзя было выходить после 8 ч. вечера на улицу. Никакого передвижения. Почти все велосипеды отбирались, лошади тоже. Я пишу только в общих чертах, но за всем этим столько было переживаний. За С. ни минуты покоя. Было ему сделано убежище тайное в доме, но иногда при обысках бросали гранаты, чтобы выгнать прячущегося, сжигали дома. Напротив нас сожгли виллу (ни за что) в 15 минут. Но потом стало еще хуже: нас затопили 17-го апреля водой⁴⁰⁵ и вот мы целый месяц сами были беженцы. В доме вода стояла по колено, в кухне до живота, а в хлевах еще выше. Погибли все решительно посевы, огород, плодовый сад, покос, одним словом, все. С картофелем мы особенно торопились, т. к. в феврале у меня SS отобрали весь запас картофеля, грозя ружьем. Кое у кого понасобирали за дикую цену и ждали своего нового урожая. Скот тоже пострадал. Не говорю уже о доме. Он собственно не жилой. Но мы не гневили Бога, — остались живы и целы, и слава Богу. Жутко было под бомбежами возить для немцев муницию^[131], а не поедешь — так еще хуже. Shalkwijk несколько раз бомбили, рядом с нами. Но всего не расскажешь… Слава Богу, что мы серьезно не болели, — а то ведь и доктора бы не дозваться.

Ни одной больницы почти не осталось населению. Голод еще сильный, но уже не смертельный, т. к. выдают бисквит и мясо, и шоколад, и сахар. Ну, мой дорогой Ванюша, обнимаю тебя, дружок. Пиши! Твоя Оля

[Приписка карандашом: ] Погиб мой садик, погибла и голубая птичка.

88

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

12. VI.45

Осияли меня и освятили милые твои, родные строки, светлая моя Олюша-голубка, — не высказать! Сегодня, утром, _с_о_л_н_ц_е_ мое вернулось! — и я _ж_и_в_у. Слава Господу! Ты — _ж_и_в_а. Господи, — _ж_и_в_а! Сердце мне шептало, что ты _х_р_а_н_и_м_а, и вот, вижу и благодарю — пою сердцем Милость Господню. Все понимаю, что вынесла ты. В тяжелые минуты сих бесконечных дней… — сколько их! — мысли о тебе давали мне _с_и_л_у_ жить и терпеть. А много-много было, _в_с_е_г_о! Но, с твоими муками и сравнивать нельзя. Все эти долгие месяцы⁴⁰⁶, с половины августа 44-го, как смутный, тяжелый сон-кошмар. Только работа — и молитва — закрывали творившееся. 24 авг., когда начали по улице моей визжать пули, (на углу, близко, была баррикада), я прервал работу над «Путями Небесными» (на 200 странице) и вернулся к ней недели через 2–3. Много страшного было. Материальные лишения — пустяк. Недели 3–4 не давали света, или — на 1–2 ч. Не было и газа, — ничего, устраивался. С половины декабря, месяца 2–3 болел глубоким бронхитом, опасались пневмонии. Но я все же писал. 28 апреля я закончил 2-ю книгу «Путей Небесных». Она оказалась объемом больше страниц на 80–100 — первой. И захватила лишь… 40 дней жития моих героев! 3-ья книга, к которой хочу приступить должна дать уже часть жизни их… а дальше… — не ведаю. Надо было — во 2-ой — преодолеть великие трудности (Дарья сформировалась, уже _в_е_д_е_т, уже — в силе,) — и дать это — было самое трудное. Весь май я был в срочной работе, по просьбе одного швейцарского издательства⁴⁰⁷ — выбрать для одного — 1-го тома, из Чехова, (серия мировых писателей) рассказы и написать «введение». Я радостно это сделал и воспользовался этим случаем — дал, «раскрывая» Чехова иностранным читателям, сжато о духовной сущности, о — «âme slave»^[132], о особых свойствах и о сущности русской большой литературы. Осенью в Швейцарии выходит моя книжка — «На морском берегу»⁴⁰⁸, и — для серии мировой литературы — 1-ая книга «Путей». В Париже, в ноябре, должна появиться та же книга «Путей». Французский аванс дал мне возможность не нуждаться материально. Но нет русского органа, ни издательств, а у меня — 7 книг _н_о_в_ы_х_ для издания, да 5 — для переиздания. Т_а_м_ меня любят, читают, — ряд свидетельств. Ни в какие Каноссы, слава Богу, не ходил и не пойду⁴⁰⁹. Да что обо мне!.. Ночами — думы о тебе, молитвы… о тебе и присных твоих. С сентября чутко ловил _в_с_е_ — о твоих местах, но — глухо было все. Вспыхнет надежда — и угаснет. Слава Богу, Ив уцелел, был в бегах от принудительных и неоднократных вызовов — ехать в рабство. В начале апреля письмо от посажёного отца⁴¹⁰. Узнал, что 24 февр. ты была жива, и твои. И это было мне — лучом во мраке. И. А. трогательно заботлив. Его друзья, богатые американцы в Цюрихе⁴¹¹ — мои читатели, — по их письму был у меня их друг из посольства⁴¹², спрашивал, в чем я нуждаюсь. Я сказал — только — в _с_в_о_б_о_д_е! Поблагодарил и побеседовал. И. А. зовет в Швейцарию⁴¹³. За-чем я туда поеду?! Разве уйдешь — и там — от тяжкого сознания — _т_у_п_и_к_а? Правда, там у меня гонорары есть… Candreia прислала, в их счет, две посылки. Если бы и поехал куда, — так только в… Канаду. Родная, в_о_з-д_у_х_у_ мне нет!.. Где, где могу я говорить и писать _в_с_е, что велит душа?! Ты все понимаешь, умница, единственный свет мой _з_д_е_с_ь. Сжимается сердце за тебя, ч_т_О пришлось — и приходится еще — выносить тебе. Вот, и конец письму… а что сказал?! Самого главного и не сказать здесь. Только в глаза, сердцу твоему могу поведать… — ты _в_с_е_ поймешь. А пока — скажем всей душой: Господи, благодарю, за все, за _в_с_е… Я тебя хранил и храню в сердце. Надеждой о тебе и жил — и пока дотерпел… Господь с тобой. Целую. Поцелуй твоих. Ваня

[На полях: ] Как раз в твой день — родилась пальмочка из костяшки. Как твое здоровье? — прошу, скажи.

Олюша, напиши что можешь, мне _в_с_е — важно. Ты — подвижница.

89

О. А. Бредиус-Субботина — И. С. Шмелеву

10. VI.45

Дорогой Иван Сергеевич!

Где-то промелькнуло, что будто бы почта с заграницей тоже возможна открытками, но никто наверное ничего не знает. Не знаю и я, попадет ли эта весточка к Ване или где-нибудь застрянет, в чьи руки дастся?.. Но все же хочу хоть самое главное скорее сказать, что мы все живы и невредимы. Ради Бога сообщите скорее о себе. Все это время я очень волновалась о Вас. Мы снова у себя дома, хотя жить в нем почти нельзя из-за сырости. 17-го апреля, как раз в Сережино рожденье, вечером взорвали немцы шлюзы около нас и нас залило водой. Земля стояла 1 1/2–2 метра под водой, в доме доходило до живота. Только 16-го мая мы рискнули вернуться, чтобы начать мыть те полы, которые освободились от воды, т. к. всю тину, грязь и дохлых червей и прочее надо отмывать было очень быстро, а то все это присыхало. В кухне еще стояла вода и уборная не действовала, когда приехали. В открытке ничего не скажешь, но только коротко: оглядываясь назад, не знаешь, откуда были силы перенести эти 8 месяцев. Я уже послала с оказией одно письмо⁴¹⁴, где более подробно все описала. У нас зимой просто кошмар был.

Голод был страшный в городах, и мы не принадлежали больше сами себе. Одних эвакуированных у меня было 38 человек, из коих 10 детей. Все это больное, раздетое, голодное и вшивое. Горожане осаждали до 100 человек в день. Одного молока отпускали 30–35 человек утром и вечером. Конечно, мы были в гораздо лучших условиях нежели город, но 2 зимних месяца сидели без молока и масла. Если и была какая капля молока, ее я отдавала детям эвакуированных. Ко всему этому еще эпидемия дифтерита. Ни света, ни воды, ни телефона, ни газеты, ни доктора после 8 ч. вечера за последнее время. Бог хранил меня, и я всю зиму не болела. Свалилась вот уже теперь, 30.V, но сейчас опять встала. У нас все погибло от воды, все решительно произрастания, а мы, раздав в голодовку все, что могли, очень рассчитывали на раннюю молотьбу. Не знаю, как провернем. Ну, Бог поможет. С. все потерял в Arnhem’e. Туда все еще с трудом пускают. Но все это ничто по сравнению с залитием водой морской, залили немцы почти накануне капитуляции морской водой 3–4 метра высоты!