Христос Воскресе, дорогая моя, женушка духовная! Улыбнись, осветись… мы вместе, и всегда будем вместе, и Там — _в_с_е, _в_с_е, _в_с_е, если Господь удостоит меня. Во имя твое — выберу себе цветов, — твой дарок. Христос Воскресе.

Твой всегда, Ваня

[На полях: ] Завтра, после Св. Заутрени (в 8 ч. вечера кончится, в 9 — поеду к Юле разговляться, ночую, а утром на дачу к ней, до 5–6 вечера. Св. День буду на воздухе.

Напиши о себе, молю!!!

Теперь, с Господом Иисусом Христом мне ни-чего не страшно! На все Его Воля!

Господи, дай мне пропеть о Тебе, прославить Тебя в «Путях Твоих».

5 ч. дня Солнце! Мно-го!

Погребение Христа. М. б. поеду к утрене — в 6 ч. вечера.

83

О. А. Бредиус-Субботина — И. С. Шмелеву

24. III.44 г.

Я получила твои письма от 20.III³⁹³ с рассказом «Петровками»³⁹⁴ и распоряжениями, касающимися издания «Лета Господня» (* Все эти данные будут также мною сохранены в сейфе и проведены в жизнь.). Относительно других глав, посланных тобою мне, уже писала подробно, дав перечень их. Все 9 глав последних у меня, — «Серебряный сундучок» тоже позже дошел.

А теперь о деле моем: вчера я писала тебе о переписке нашей, — что очень довольна твоей надписью относительно издания ее, была в восторге и, — главное — находила ее романом жизни, редчайшим в силу того, что родился он прямо из сердца, — дышит, — бьется в нем правда — Правда — ею, этой Правдой — этот роман переписка и был бы ценен. Это я вчера писала. _s

Теперь же я решительно клонюсь к другому. И очень прошу тебя _н_е_ _о_т_к_а_з_а_т_ь_ _м_н_е_ _в_ _п_р_о_с_ь_б_е_ _с_д_е_л_а_т_ь_ _с_л_е_д_у_ю_щ_е_е_ _р_а_с_п_о_р_я_ж_е_н_и_е: «Все ко мне О. А. Бредиус-Субботиной возвратить при первой возможности заказной посылкой отправителю, т. е. О. А. Бредиус-Субботиной». Твоя подпись.

Это ты должен для меня сделать.

Опубликование (когда бы оно ни случилось) сих писем — твоих и моих, этот «Роман» — как оказалось, _н_е_ _и_м_е_е_т_ того, что я ему приписывала. А в просто занятное чтение мне жаль отдавать свою душу (* Встань на точку зрения постороннего читателя и оцени сам, посмотрев на все глазами 3-го и посчитайся с логикой.). Не считай мои слова незрелыми, слишком поспешными — я говорю совершенно сознательно, личное исключая. Не мне тебе разжевывать об истинной ценности произведений. Если ты, при твоем чутье, подумаешь повнимательней, то сам поймешь, что я права.

Но как бы там ни было, я верю, что ты мою, кажется первую, за все наше «знакомство», просьбу — уважишь. Мне очень грустно, что ты так сумрачно пишешь, — что одиноко себя чувствуешь, что болен от времени до времени, что так неприветлива и трудна жизнь, в которой большой человек как ты хочет творить и… связан повседневной мукой.

В Швейцарию я напишу сегодня — завтра, — задержала, т. к. жестоко почти простудилась, голова была так тяжела. Всего доброго! Да сохранит тебя Бог! Оля

84

О. А. Бредиус-Субботина — И. С. Шмелеву

[Не ранее 18 — не позднее 28 апреля 1944]

Спрашивая меня «что» со мной и тревожась за меня, ты тщательно и упорно обходишь причину того некоего нового, что видимо тебя во мне смутило.

Меня убивает, как это ты именно, такой чуткий ко всему в жизни, оказываешься таким непонятливым в данном вопросе. Совсем не хочу «таиться», и потому скажу тебе все, что думаю. После твоего административного письма относительно II ч. «Лета Господня» (с отменой всех посвящений отдельных глав этой книги) я писала тебе о моей «убедительной просьбе» — распорядиться — мои письма к тебе переслать мне, т. к. ни о каком издании нашей корреспонденции не может быть речи. Ты счел возможным _н_и_к_а_к_ на это не реагировать, будто этого письма не было.

Не знаю, какие были еще посвящения, но ты, конечно, помнишь как осенью 42-го года, когда болела я почкой и вышел у меня камень, как ты восторженно светло это принял, писал, что провидишь мое выздоровление и в залог сего послал мне «Михайлов день» с посвящением «Оле, урожденной Субботиной». Ты видел особый в этом даре смысл, ибо мой «казус» по дням приходился около Михайлова дня, и ты благословил меня твоим трудом, желая, чтобы этот дар был «памяткой, залогом выздоровления» и был «так рад это сделать».

Не затрагивая пока чувств, я покажу тебе только деловую сторону вопроса.

Да что же и сможет сказать читатель, прочитав сперва 1-е это мистическо-трогательное уверение в особом смысле посвящения больной «Михайлова дня» и затем твое циркулярно-декретное письмо, ставящее меня в известность, что подарок отнят.

Выпущенная в свет наша переписка знакомила бы читателя между прочим (а наряду с другим и со многим сему подобным) с одной стороны с мистически-трогательными уверениями в особом смысле посвящения больной «Михайлова дня» и — затем с твоим циркулярно-декретным письмом, ставящим меня лишь в известность о том, что подарок снят. (Я не говорю уже о раннейших письмах, тех, где ты все хотел бы отдать моему имени, из того, что еще не отдано другим.)

Либо ты устрашился исповедания твоих чувств ко мне перед читателем, если они (чувства) были, — либо, честно не имея их — серьезных, воздержался.

Вот какой вывод сделает каждый третий.

Ты м. б. возразишь, что в письмах достаточно сказано о чувствах… Но, Ваня, не слова ведь, а поступки определяют сущность!

И не усопшим твоим понадобилось это, но тебе, перед читателем, — тебе — однолюбу.

Ты должен бы понять, что это уже minimum моих желаний не дать, по крайней мере, хоть всему огласки, если ты сам не смущаешься выставить меня в невыгодном даже свете перед толпой. О чувствах моих и переживаниях говорить не приходится, — ты, если захочешь, [их] сам отлично поймешь, — а не захочешь, так от всего отгородишь себя моими «надумываниями» или какими-нибудь невропатологическими изысканиями.

Ведь ты и сам должно быть хорошо помнишь все твои посулы, клятвы и также то, что ни одно из них не вошло в жизнь.

Как могу я, да и любой 3-й, отнестись к твоим письмам мне, когда поступки твои заставляют хорошенько все просеять?

«Только тобою и тебе и во имя твое будут написаны „Пути Небесные“ и это тебе поклонится читатель», — писал ты мне, но разве могу я теперь к этому отнестись серьезно?

«Куликово поле» тоже возьмешь, конечно? А м. б. уже и взял?

Ты не знаешь меня разве, если так воровски (прости слово) только отнял мою драгоценность? Разве нельзя было дружески об этом сказать? Большевистским декретом отнял.

Почему же ты с другими твоими знакомыми так поступить не решаешься? Вспомни, свой акварельный портрет! И не стал бы ты снимать у других публично данных посвящений (ни у Бальмонта, ни у Бунина), а ведь при оглашении переписки оказалось бы посвящений, мне тоже публично данных, [много]^[127]. Бог с тобой, однако, говорить теперь об этом все равно поздно.

Я не сержусь, — мы живем в слишком тяжелое время, чтобы закрывать немногое светлое злобой, но мне больно, что жизнь снова наказала меня за мою детскую доверчивость, позволившую открыть душу свою до отказа. Душевно рада, что ты светло встретил Св. Пасху, — я тоже хорошо провела эти Святые дни, но вчера слегла — опять почка.

Только бы не залежаться долго, — теперь [страшно] быть лежачей.

Ну, будь здоров!

Оля

[На полях: ] Неужели ты не поймешь, как больно это? И то, чего я лишилась — огромно. Не только о «Михайловом дне» я говорю. Я-то ведь каждой запятой твоей верила у тебя. Свою какую-то жизнь на этом строила — мираж… Глупая, «Пути Небесные» как трепетно любила…

85

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной