Написала мне иконописица «Троицу» — плохо. Это — неуловимо — дать Троицу. Сидят три девицы с крыльями, одна даже «подмигивает», и в прическах! Рублеву удалось… Но я как-то иначе представляю, и проще, и глубже… — неуловимо это. Я бы пейзаж дал…³⁸⁷ необходим дуб мамврийский… «Яблочки»… и Три Ипостаси — в ликах Ангелов… но как же это сделать?!! Чтобы и маститость, и вечная юность, и вечный Дух. И сила, и искупление… — нет, нельзя. А посему — лучше просто: три странника. Ну, как дать — «Т_а_й_н_у»?!

Очень хорошо, что решилась положить в [1 сл. нрзб.] сейф мои письма в тихом городке. Твои, как сказал, — у проф. Карташева. Одни без других — не могут получить жизни. Мы — почти одновременно: я — 3-го марта отвез… Интересно, сколько всего моих у тебя? Твоих — 270 да еще у меня на столе штук 7³⁸⁸. Сейчас полюбовался на Троицкую Лавру, на розовую свечу, пасхальную… Олёк милый, и не думай об обложке на «Лето Господне», — _н_е_л_ь_з_я_ дать ее. Ничего не скажет, не даст _г_л_а_в_н_о_г_о. Горкин тут — частность. И вышло бы как неудачная попытка «детских книжек». Если пытаться — что-то иное надо… что?! Что-то простое. Как писал тебе, кажется, эпиграфом для обеих частей хочу — пушкинское — «Два чувства дивно близки нам…»³⁸⁹ и т. д. Можно, конечно, и без эпиграфа. Обложка белая, по ней «вязью» — заглавие, как было. Только. Просто и хорошо.

Так ел у вас блинки-то хирург? Эх, угостила бы ты меня блинками! Люблю. Этой масленой без блинков остался. Юля испекла какую-то рвань — блинцы, я съел-пожевал на-холостую два, на-юру. Сегодня А[нна] В[асильевна] испекла мне блинчиков, поел с малиновым сиропом. Да кашицы гречневой поел, все. Сыт.

Я люблю масленицу — обрядную, во всей полноте. И заливное, и навага. А опосля блинов-то — непременно чайку с апельсинчиком. Вот поди ж ты… как крепко во мне коренное-в-обиходное! И опять лезет Белозерск, озеро, валуны, глушь… и ты, Оля Разгуляева! И спели бы с тобой дуэтец… _н_е_в_п_у_с_т_у_ю.

Сколько и как по-разному — вижу тебя в мечтах! И весной, и летом, и зимой, и — осенней порой. Я так люблю осеннюю рябину! Будь живописцем — дал бы тебя — в рябине, в темно-синем корсаже, золотистую, рябинной искрой играло бы в глазах… — рефлексы-то какие! И синь, и ярь… А воздух крепкий, стылый, и так по-осеннему-пустынно [1 сл. нрзб.] кричат… и ночь скоро. Уже зажгли лампу в надворной кухне, а в доме… — яблоками так густо, и печь изразцовая затоплена. Щечки твои — упругие-холодные, на них играет отсвет печки… и огоньки в глазах, я их целую… — и сколько бы — о чем мы говорим! А тишина какая… ночь идет… и… никаких «вибраций» с неба! Но… все это _б_у_д_е_т — должно быть, будет в… «Путях»… — уйти в них, в глубь восьмидесятых, тихих, [1 сл. нрзб.]! Знай: буду писать — с тобой буду всегда, чувствовать тебя, голубка моя Дари.

Грел очка твоя чудесная, «теплушка» синяя, — я ее надевал эти холодные дни, как был у Юли. Отлично в ней, вся облегает, круто. Стараюсь уловить тебя, твое дыханье… Она — согревает, и снутри, до сердца. А сейчас, — не в ней — озяб, топят неровно, к вечеру получше, до 14–15.

На твои не буду покупать цветов, н_е_ _т_о… Встречался, — в метро — с дальними нашими… в новой форме. Попадались чудеснейшие лица, и… — однажды, молодой совсем, мой читатель… читывал «Человека из ресторана», — _т_а_м, ведь, его переиздавали. И здесь новое мое читают — и как же жадно! Писали мне друзья не раз. «Неупиваемая» — захватила! Но мне важно знать, как на них — «Богомолье»! Думаю — _у_в_е_л_о_ бы… что-то приоткрыло бы… — чую. Да все пролетцем они, «встречные», — куда-то дальше. Давал им адресок свой, хотели, очень… «если чуть задержимся». Как жадно слушают, глядят в глаза… — «наш, русский!» Им должно быть, за диво, что больше 20 годов здесь, а не разучился говорить… ах, чудаки! Зовут — «папаша». И в дедушки годился бы. Есть по госпиталям… наши навещают, приносят… — Мне доктор говорил: у них в госпитале Ляонек — двое очаровали всех… даже главный врач-сушка и тот — отмяк. Ч_т_о_ это? [Н_о_в_ы_й] _м_и_р? Не постигаю… Один, мальчик, обреченный, чахотка… сознает свое положение… молчит… ушел в свое.

Поездка — неизвестность… м. б. лучше, если не поеду.

Завтра постараюсь написать маме. Было в газетах, что сильно поврежден городок Нигем? так пишу? Далеко от тебя? И про Арнхейм было две строчки.

Так тяжко жить перед развалинами! Вот пишу — и вижу, в 9 метрах… — не забыться. У Юли — хоть этого не видно. Если будешь писать переводчице, помяни ей, я всегда был доволен ее работой, и ее заботами обо мне. Помню, как зима была там, наша, прямо, и как тепло топили огромнейшую печь-часовню! как гулял вдоль Рейна! там почти верховье. Покупали мы с ней вместе галоши… и как же они пригодились, сейчас на мне. И стоили они — что-то 3 швейцарских франка или 4. Без них — плохо было бы зимой мне. Стынут пальцы. Сегодня оплатил счет за электричество — не перешел нормы, а посему сейчас поставил сбоку радиатор, — благодать. Слышу в radio — третий день сряду бомбят Рим! Что это? какая цель? Чем виноват Рим? И — какая военная польза?! Это — гнусное издевательство над людьми — ни в чем не повинными. Бессилие взять — отсюда — злость — народ бьют, ге-ро-и! Когда, как отольются им слезы — и кровь?!.. Целую всю тебя, голубонька. Напиши, как здоровье? боли? почка? Твой Ваня

Что же с мамой? Когда день ее ангела? Как провели день 24-го II?

[На полях: ] Старушка испекла мне настоящую сдобную баранку! По-постному, с чаем, — чудесно!

Привет Сереже.

Угостил бы Вас ликером — коньяком — оранж. Сам — ни-ни, а люблю.

81

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

16. III.44

Дорогая моя Олюша, вот, на случай утраты рукописи моей «Лето Господне», II-ая часть, посылаю некоторые справки о времени и месте напечатания отдельных глав. Перед этим письмом послал тебе 10 марта и одновременно Александре Александровне. И еще, тебе 13-го³⁹⁰.

На рукописи моей такие пометки, мои: «В книге посвящения некоторых глав должны быть устранены». Все — I и II части — посвящается мною… (на отдельном листе, за титульным, в траурной рамке должно быть напечатано): «Блаженной памяти моих _С_в_е_т_л_ы_х — на следующей строке: — Сергия и Ольги». Эпиграфом беру к обеим частям: — «Два чувства дивно близки нам — В них обретает сердце пищу: Любовь к родному пепелищу, — Любовь к отеческим гробам. А. Пушкин». При издании, в конце текста II ч. дата: Март 1934 — Февраль 1944. Париж. В конце каждой главы остается ее дата и место написания^[126].

Продолжу в следующем письме, которое пошлю одновременно. Господь с тобой! Ваня

82

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

14. IV.1944 Святой и Великий Пяток

Христос Воскресе! — дорогая моя Олюночка, так влечет быть ближе к тебе, — с тобой! в эти предпасхальные — и светлые, несмотря на внешнюю тьму, дни Страстной. Я ничего не знаю, что с тобой, но по твоему пасхальному — и, увы, грустному, горькому письму, которое я получил в среду и открыл, _з_н_а_я, что оно к Великодню. Милая, бедная моя девулинька! Если бы только мои слова из сердца могли озарить тебя! Ты не говоришь, но _с_л_ы_ш_н_о, что в тебе скорбь, тоска… — и мне больно, больно. Получил-прочел — и пошел к исповеди. Но не дождался, много исповедников — исповедался рано утром в четверг. Приобщался за литургией, в 1-м ч. дня. Сегодня был на выносе Св. Плащаницы, принес букет незабудок, от тебя и за себя — Христу. Выносил Плащаницу, а посему был одет парадно — темно, как всегда, когда публично читаю. Пришел с облегченным сердцем. На церковном дворе (это у Знамения³⁹¹, рядом) накупил пасхальных открыток и хрустальных граненых яичек на цветных ленточках. Украсил всех дорогих моих — и тебя, детка моя, — вставил в рамки — пасхальные открытки и повесил яички. Любуюсь, какой _с_в_е_т! К тебе — в большой твой портрет — «Девушка с цветами, в ветре» — поставил — яркую, на ней много крашеных яичек — и пышный пасхальный [стих], в левом углу солнце. Сережке вставил кулич с пасхой на ручнике вышитом, то же и Оле. На тебя (другой портрет) где ты напоминаешь Царицу (привет «Дубине»), повесил яичко чистого хрусталя на лиловой ленточке (очень красиво!). Моим дорогим по палевому яичку, на алой — Сереже и зеленой — Оле. Вот и пасхальный мой «стол». Мне прислала Юля кулич и пасху. Да я купил кулич — за 550 fr.! Да творогу сливочного прислал приятель, да Анна Васильевна отнесла сейчас Ирине С[еровой] — испечь кулич, — у меня трудно, газовая плита маленькая, по мне. Но что мне все это! — нет тебя, прежней, просветленной, радостной… Да что же ты таишь, — что с тобой. Я уверен, что ты надумываешь, сгибаешься под необоснованной тревогой. Или — боли? — Скажи, мне легче будет — знать, что с тобой. Тогда — маме напишу! Как я рад, что поговел, мне светлей. И хочется писать. Боли, слава Богу, кончились, я много ем, нагоняю потерю. 3-ья глава вчера потрясла доктора. Он кинулся обнимать меня, с криком: «Вы все томились… но Вы в это время — _р_о_с_л_и!..» О, если бы знали, что я вижу в романе… дальше! Только вот, судил ли Господь мне — закончить?.. Вчера, за обедней я подал просвирку… и написал только одно имя — тебя. И во здравие твое принял ее в церкви же, после Св. Тайн, думая о тебе, молясь о тебе. Вот, на память, прилагаю листик церковный³⁹². Олюночка, улыбнись Ване своему, мы так духовно-крепко обручены! Так наши души близки — единой духовной кровью бьются наши сердца земные!