МЦ.
Пятница
Впервые — Новый журнал. 1978. С. 206. СС-7. С 455–456. Печ. с уточнением датировки по кн: Надеюсь — сговоримся легко. С. 44.
4-34. В.В. Рудневу
Clamart (Seine)
10, Rue Lazare Carnot
8-го янв<аря> 1934 г.
Милый Вадим Викторович,
Спасибо за «терм». Корректуру отправила Вам, чтобы Вы увидели отрывок «об иудее-Иловайском» в его окончательном виде (стр<аницы> 8 и 9) [473]. Достаточно ли я ясно для наборщика зачеркнула и вписала? Сделала как можно яснее. Переменила посвящение В. Муромцевой [474] и вставила два или три места, пропущенные наборщиком. Полуинтеллигент? Так и думала (т. е. оторвавшийся (от корней народности) и неприставший). Но рада, что без злого умысла. Для меня умысел — ВСЁ <подчеркнуто три раза>. Прилагаю ему в корректуру объяснительную записочку, пусть знает, что ГНЕСТЬ — ЕСТЬ.
Очень рада, что понравился Стол. Я ни Встреч, ни Стола, ни гонорара не видела (увижу ли??) [475].
Всего доброго на русские праздники и всегда
МЦ.
Впервые — Надеюсь — сговоримся легко. С. 45. Печ. по тексту первой публикации.
5-34. Б.К. Зайцеву
Clamart (Seine)
10, Rue Lazare Carnot
11-го янв<аря> 1934 г.
Милый Борис Константинович,
Я как всегда с моим прошением — в последний час. Можно попросить Вас направить его куда следует? Я совершенно потеряла связь с людьми и с событиями: вожу и отвожу Мура в школу [476], топлю, тороплюсь, переписываюсь с Рудневым. Да! Если видаете Веру Николаевну [477], во-первых — кланяйтесь ей от меня, во-вторых — передайте, что Старый Пимен (ей посвященный) принят целиком — за исключением НЕСКОЛЬКИХ СЛОВ (о юдаизме Иловайского) [478].
Обнимаю всех вас. Спасибо.
МЦ.
Впервые — ЛО. 1990. С. 106. СС-7. С. 440. Печ. по СС-7.
6-34. В.Н. Буниной
Clamart (Seine)
10, Rue Lazare Carnot
16-го января 1934 г.
Умница Вы моя! Больше чем умница, — человек с прозорливым сердцем: Ваш последний возглас о Белом попал — как нож острием попадает в стол и чудом держится — в мою строку:
— Такая, как он без моих слов увидел ее: высокая, с высокой, даже вознесенной шеей, над которой точеные выступы подбородка и рта, о которых — гениальной формулой, раз-навсегда Hoffmansthal:
Это — о девушке, любившей Белого, когда я была маленькой и о которой (о любви которой) он узнал только 14 лет спустя, от меня… [480]
Я сейчас пишу о Белом, *a me hante [481]. Так как я всегда всё (душевно) обскакиваю, я уже слышу, как будут говорить, а м<ожет> б<ыть> и писать, что я превращаюсь в какую-нибудь плакальщицу [482].
<Сбоку, рядом со вторым абзацем, написано:>
Писала и видела — Вас.
Впервые — НП. С. 454–455. СС-7. С. 263–264. Печ. по СС-7.
7-34. А.А. Тесковой
26-го января 1934 г. [483]
Clamar* (Seine)
10, Rue Lasare Carnot
Дорогая Анна Антоновна.
Вами открываю свой новый блокнот для писем. Приятно та*к обновить вещь — такую вещь.
Спасибо, спасибо, спасибо за чудесное, доброе, мудрое, убедительное, неопровержимое письмо. Гений рода? (У греков демон и гений — одно). Гений нашего рода: женского: моей матери рода — был гений ранней смерти и несчастной любви (разве такая есть?) — нет, не то: брака с не-тем. Моя мать с 13 л<ет> любит одного — верховые поездки аллеями ночного парка, дедово имение «Ясенки», где я никогда не была и мимо которого проезжала, уезжая из России — совместная музыка, страсть к стихам. Мой дед, узнав, что он разведенный, запрещает ей выходить за него замуж, а по ее совершеннолетии разрешает с предупреждением, что она и дети, если будут, — да, ее же муж — никогда не будет для него существовать. Моя мать не выходит, выходит год спустя за моего отца: вдовца, только что потерявшего обожаемую жену, с двумя детьми, 8-летней девочкой и годовалым мальчиком (в апреле 1933 г., т. е. 10 мес<яцев> тому назад в Москве умершим моим единственным братом (полубратом) Андреем. Выходит, любя того, выходит, чтобы помочь. Мой отец (44 года — 22 года) женится, чтобы дать детям мать. Любит — ту. Моя мать умирает 35 л<ет> от туберкулеза.
Ее мать, Мария Лукинична Бернацкая, моя бабушка, выходит замуж за ее отца (моего деда, того, кто не разрешил) любя другого и умирает 24 лет, оставляя полугодовалую дочь — мою мать. (Фамилия моего деда — Меуп, Александр Данилович, — была и сербская кровь. Из остзейских обрусевших немцев).
Мать моей польской бабушки — графиня Мария Ледоховская умирает 24 л<ет>, оставив семь детей (вышла замуж 16-ти). Не сомневаюсь, что любила — другого.
Я — четвертая в роду и в ряду, и несмотря на то, что вышла замуж по любви и уже пережила их всех — тот гений рода — на мне [484].
Я в этом женском роду — последняя. Аля — целиком в женскую линию эфроновской семьи, вышла родной сестрой Сережиным сестрам. Моего в ней, значит — того в ней — ни капли. А словесная одаренность при отсутствии сущности поэта — разве что украшение. Как в старину играли на арфе или писали акварелью.
Женская линия может возобновиться на дочери Мура, я еще раз могу воскреснуть, еще раз — вынырнуть. Я, значит — те. Все те Марии, из которых я единственная — Марина. Но корень тот же.
С Алей всё по-прежнему. Ходит на какие-то митинги (никакого глубокого интереса к политике, — просто на*-люди), когда только может — убегает, службой своей (с 8 * ч<асов> утра до 8 веч<ера>) очень довольна, и довольна, потому что не дома. Как можно, будучи моей дочерью, любить ходить в банк [485], записывать телефоны, болтать с сослуживцами? Ее не только никто не неволил, я всячески отговаривала, говоря, что втянется и совершенно незаметно (жалованье будут повышать!) окажется, вместо художника, помощницей зубного врача. Деньгам ее не только не радуюсь, — они меня удушают.
Со мной груба, дерзка, насмешлива, либо совсем не отвечает, либо нагло. На мое малейшее замечание открыто смеется мне в лицо: издевается. Я недавно запретила ей ходить на мои доклады и вечера стихов. — «Твое присутствие меня будет душить». Вот до чего дошло.