– Соня-детка права, нехорошо девушке жить одной так далеко. Кто-то рядом должен заботиться о ее интересах.
И, с удовольствием и ответственностью восприняв столь необычное задание, Ба забыла о своем скудном бюджете, Мина – о своем угнетении, Дададжи – о своих акциях, а Дари – о своем печенье.
– Дорогой полковник, – диктовал Дададжи, – я пишу вам о своей внучке Соне. Возраст двадцать два года. Аттестат зрелости, образцовая школа. Степень бакалавра получена в колледже Хьюитт, город Норт-Хьюитт, штат Вермонт, Соединенные Штаты Америки.
Дари печатал, пока не раздался звоночек пинг! в конце строки, а после остановился.
– Со всем уважением, хузур, господин мой, – почтительно заметил он, – это ведь не деловое письмо. Вам следует расхвалить достоинства девушки, при этом не погрешив против правды, чтобы они не жаловались потом, что их ввели в заблуждение.
Они смотрели, как айя метет пыль. Голуби пикировали к самой земле, выдергивали веточки из метлы и несли их к гнездам, свиваемым над рулонами жалюзи на веранде. Они смотрели на вечное движение грузовиков, от раздражения на которое Дададжи в какой-то мере спасало его зрение, Ба – ее слух, а Мину Фой то, что у нее хватало других печалей.
Проработав около часа, они сочинили:
Дорогой полковник!
Если мои подсчеты верны, мы с вами партнеры по шахматам и соседи уже целых сорок три года, уважительно обращаясь друг к другу «полковник-сахиб» и «адвокат-сахиб». Бок о бок прошли мы по жизни со всеми ее взлетами и падениями. Сегодня я поднимаю деликатный вопрос. Моя внучка чувствует себя одинокой в Америке, и она доверила нам найти ей спутника из семьи, которой мы вполне доверяем. Мы с вами родом из разных общин, но для нас это значения не имеет. Мы верим, что со всей искренностью разделять общие представления об основных жизненных ценностях – вот что имеет значение, и, по опыту нашего давнего знакомства, дорогой полковник-сахиб, я уверен, что вы с этим согласны.
Хотя Соня не отличается особой страстью к науке, экзамены она сдает в общем-то хорошо.
Пусть порой она впадает в уныние, зато в трудную минуту на нее всегда можно положиться.
Временами она упряма, но не упорствует в том, чтобы все ее прихоти и фантазии выполнялись.
Если она и унаследовала фамильную вспыльчивость, то не злопамятна и не будет держать зла.
Может быть, она высоковата ростом и несколько смугловата, но зато у нее тонкие черты лица…
– А фотография где? – взволновалась Ба.
– У нас ее нет, и что делать?
И они позвонили своему сыну в офис «Братьев Гупта» на Коннот-плейс.
Папу взяли на работу благодаря его прозападному облику, способности отдавать приказы с апломбом и умению выискивать смелые коммерческие идеи, которые могут сделать Индию более прогрессивной. Папа прокладывал новые пути, те неизбежно заводили в тупик, но призрак провалившихся начинаний где-то витал, и, как ни странно, три, пять или десять лет спустя появлялась другая компания, которая воплощала в жизнь тот самый новаторский план – и блестяще преуспевала: «Лапша-масала, две минуты – и готово!» На это можно было сказать, что неудачи Папа терпел именно потому, что был сверхпрозорлив и заглядывал в будущее значительно дальше всех остальных.
Звонок Ба и Дададжи его рассердил. С того дня, как он переговорил с Соней о возможном знакомстве, его мысли приняли другой ход.
– Мы не можем выдать ее замуж в семью, которая придает слишком много значения внешности! – воскликнул Папа.
Странное заявление для мужчины, который не упускал случая высказаться насчет внешности женщин, сказала бы Мама, но Папа противоречия тут не видел.
– В браке по любви все может быть как попало, – сказал Дададжи. – Человек может быть богат или беден, высшей касты, низшей касты, урод или красавец. Но в браке по договоренности долг семьи – согласовать все аспекты.
И никто не напомнил ему о том, как он подвел Мину Фой с жителем Брюсселя, который поддался семейному давлению и согласился на брак, сказав своим родителям: «Ваш выбор – это мой выбор. Мне не нужно знакомиться с девушкой». На свадьбу он прилетел в убеждении, что Мина Фой присоединится к нему в Брюсселе, когда оформят ее иммиграционные документы. А до того она будет обслуживать родню мужа. И поскольку эта семья тоже была бедной и занимала ступень ниже по кастовой лестнице (хотя не так бедна и не так низка, как семья Эрнеста), Дададжи полагал, что они заинтересованы в спешном браке, хотя многократное упоминание бельгийского адреса их сына наводило на мысль, что, по их мнению, оный адрес все неравенство устраняет. Через два месяца после свадьбы почтальон доставил анонимное письмо на Каделл-роуд, 10. Они вскрыли конверт, разрезав его на веранде, на которой Мине Фой суждено было провести гораздо больше лет, чем она ожидала, и обнаружили сложенный чистый лист, внутри которого пряталась фотография. На фотографии была запечатлена рождественская елка, а перед ней – мужчина, женщина и двое детей в пижамках, последние, очевидно, отпрыски иностранки и индийца, который надевал на елку верхушку в виде звезды и был, надо полагать, новым мужем Мины Фой, хотя улыбался он так радостно, что признать его оказалось непросто.
– Нет у меня Сониной фотографии, – сказал Папа по телефону.
Фотография – фактор важный, но они восполнили ее отсутствие, не пожалев целого листа почтовой бумаги и конверта, ни разу до того не использованного, и Дари к тому ж надписал его изящным каллиграфическим почерком. Дополнительно аргументы в Сонину пользу были подкреплены нежнейшим какори-кебабом на серебряном, с фестончатым краем, подносе, накрытом крахмальной белой салфеткой.
– Но мой внук в Нью-Йорке, – сказал полковник, когда они с Дададжи расселись по две стороны от подноса.
– Соня тоже там будет.
– Он очень разборчив.
– И она такая ж.
– Он все время носом в новостях.
– А она все время носом в романах! Он ведь человек не очень общительный, да?
– Нет, скорее раздумчивый.
– С таким солнечным именем?
– Да, его стали так ласково называть, надеясь внести некоторые изменения в характер, но это не возымело эффекта. – И полковник заглянул под накрахмаленную салфетку.
Той ночью, лежа в постели в их доме на Торнтон-лейн, жена полковника сказала полковнику, который лежал в своей постели по другую сторону прикроватной тумбочки:
– Мы с тобой по глупости кланялись и твердили «спасибо, спасибо», а они замыслили купить нашего Санни за кебаб! И, заметил ли ты, ни полслова в упоминание о приданом!
На что полковник ответил:
– Давай перешлем письмо Баби. Пусть она решает, отправлять его Санни или нет.
Бабита, их дочь, вдовая мать Санни, жила в Дели. Без ее согласия было не обойтись.
Жена полковника хотела было поднять вопрос о деньгах, которые Дададжи потерял на военной суконной фабрике. Открыла рот, чтобы сказать, что рупии, потерянные на одеялах и балаклавах, не повод задешево продавать внука, что сейчас не Средневековье, когда приносили в жертву ребенка мужского пола, что представления полковника о морали несгибаемы до такой степени, что это уже аморально. Однако долгий брак научил и жену, и мужа, что разумнее спать, чем ссориться, и поэтому они крепко схлопнули и глаза, и рты, и повернулись спиной друг к другу.
В ту же ночь в доме на Каделл-роуд, где шум дороги заглушал крики сов и шорох листвы, что когда-то делало гнетущие летние ночи нежными и шелестящими, грузовики, следующие по шоссе, направили тревожные лучи света в спальню Ба и Дададжи. Ба проснулась и слой за слоем стянула с себя простыни, крахмал с которых вымок и выщелочился под воздействием ночной потливости Дададжи. Просунула руку под штопаную москитную сетку, на которой цвели желтые пятна, дотянулась до выключателя медной лампы, одной из двух, перенесенных сюда, когда муж вышел на пенсию, из его кабинета, где в их свете он, бывало, составлял свои юридические заключения и в дождливый сезон, полный теней, и в сезон зимних туманов. От низковольтной лампочки толку было примерно столько же, сколько и от свечи. Ба спустила ноги, держась за резной столбик – кровати в Аллахабаде обшивали досками так же высоко, как подоконники, для защиты от случайного ветерка. Открыв свой гардероб, она начала укладывать в небольшую спортивную сумку нижнюю юбку, трусики и носовой платок.