Пол перестал ожидать чего-то другого. Ожидание было долгом, который ты выставляешь другим людям, а он научился не давать в долг.

Его дни принадлежали его нации. Это было слово, которое он употреблял в голове, наполовину в шутку, целиком всерьёз: моя нация. Чара, которая была его тенью, и его сестрой, и его вторым «я». Инкас, который был его советником, серьёзный и зеленоглазый, появлявшийся на крыше дровяного сарая, как слух, ставший плотью. И теперь Сут — чёрная бродяжка, тонкая, как шёпот, которая в октябре начала приходить к подношениям из рыбьих голов и осталась, потому что Пол посмотрел на неё так, как когда-то посмотрел на Чару, а некоторые голоды узнают друг друга.

Три животных. Собака и две кошки. Они были его семьёй так, как река была его кормилицей: полностью и без бумажек.

Он разговаривал с ними. Он знал, что это по-детски, — ему было уже девять, он был слишком взрослым для такого, сказало бы село, — но село могло идти повеситься. Он рассказывал Чаре о горе, о гуле, о блеске на вершине. Он рассказывал Инкас о дневнике, о сглаживании, о потерянной громкости Лиды Харпер. Он рассказывал Сут — пугливой, самой новой, ещё учившейся доверять, — о выборе, о пахнущей бумагой комнате, об остановившемся пальце. Они слушали так, как слушают животные: полностью, без подсчётов. Чара вздыхала. Инкас медленно моргал. Сут прижимала свою узкую голову к его плохой руке, нежная, как мысль, как будто знала.

Они лучше людей, подумал он, и тут же: это ужасная мысль. А потом: но это правда. И то, что правда ужасна, не делает её менее правдой.

Томас был дома два дня в ноябре. На второй вечер Пол сделал то, к чему шёл неделями: принёс самую лучшую рыбу из своего улова — большую серебряную, совершенную, такую рыбу, от которой Петерсон кивнул бы, — и положил её на стол перед отцом, вычищенную и готовую, три разреза быстрых и чистых.

Томас посмотрел на неё. Посмотрел на Пола. Кивнул — один раз, тем кивком, который дают за работу, сделанную сносно, — и вернулся к своей сбруе.

Пол стоял там. Гордость вытекла из него, как кровь из пореза, оставив то же изумлённое опустошение. Одно слово, начали голоса. Одно слово не сломало бы его. «Хорошая рыба». Два слога. Против: чего ты хочешь? Он кивнул. Кивок — это что-то. Против, самое маленькое и самое правдивое: кивок — это то, что дают забору, который не нужно чинить.

Он вышел наружу. Чара встретила его у двери, дикая от приветствия, как будто он отсутствовал год, а не час. Инкас спрыгнул с крыши дровяного сарая к нему на плечо. Сут прошлась между его лодыжек. И Пол стоял во дворе, его нация вокруг него, а отцовский кивок — в груди, как проглоченная рыбья кость, и он засмеялся — один раз, коротко, удивлённый собой, — потому что контраст был таким полным, таким абсурдным: внутри — человек, который не мог уделить слова; снаружи — три животных, которые перебежали двор просто потому, что он появился.

Это моя семья, подумал он. Эта нелепая, мохнатая нация, дышащая рыбой. И она больше семья, чем дом когда-либо был.

Вина пришла, как приходила всегда: он твой отец, он работает, он устал, ты неблагодарный. А ответ пришёл, как приходил всегда: усталый — не то же самое, что пустой. Я видел усталых мужчин — Петерсон усталый, и Петерсон смеётся. Томас не усталый. Томас — где-то ещё.

И эту мысль он тоже не закончил. Он становился хорош в незаконченных мыслях. Они были безопаснее.

Той ночью Анна подошла к его лежаку — редкая вещь, настолько редкая, что он затаил дыхание. Она стояла и смотрела на него сверху, и на мгновение — одно предательское мгновение — он подумал, что она может что-то сказать. Что-то настоящее. Что-то неподсчитанное.

«Мы с твоим отцом уходим в четверг на заседание совета, — сказала она. — Ты останешься у Харперов. Веди себя хорошо. Не — » Она остановилась, и он увидел, как произошёл подсчёт, быстрый, как моргание. «Не рассказывай историй. О руке. О чём угодно».

«Да, мэм».

Она кивнула и вышла, и свет лампы ушёл с ней, и Пол лежал в темноте, тепло Чары у его ног, мурлыканье Инкас начиналось где-то у его головы, и он достал выбор — комнату, пахнущую бумагой, остановившийся палец, вот этот — и повертел его, и он блеснул, тусклее теперь, истёртый, как старая монета.

Был ли он когда-нибудь тёплым? спросил он темноту. Или я сам полировал его все эти годы, потому что мне нужно было что-то, что сияет?

Темнота не ответила. Темнота никогда не отвечала. Но Чара вздохнула во сне, и узкая голова Сут прижалась к его плохой руке, и Инкас мурлыкал дальше, серьёзный и ровный, как удержанная нота, и Пол наконец заснул в пустом доме, в тёплой маленькой нации своих животных, держа свою единственную яркую монету против темноты.

Соседка пришла во вторник: вдова Сорокина, чью крышу Анна починила, — представление, которое Пол наблюдал и отложил в дело. Она пришла с корзиной яиц, благодарность в каждой линии её тела, и Анна — Анна была великолепна.

Пол наблюдал из дверей, невидимый, как научился быть, пока его мать наливала чай, и смеялась, и спрашивала о здоровье Сорокиной, и вкладывала вдове в руки банку варенья — «для детей» — и всё представление было таким тёплым, таким человеческим, что Пол почувствовал, как земля сдвинулась под ним: это она? Или подсчёт — лишь то, как она выживает? Или тепло настоящее, а холод — представление?

Сорокина ушла, плача счастливыми слезами, сжимая варенье. Дверь закрылась.

Анна стояла во внезапной тишине. Её лицо — Пол видел, как это случилось, это несвершение, — сгладилось. Не деревенское сглаживание; что-то старше, натренированнее. Витрина, закрытая. Она взяла пустую чашку, вымыла её с точностью счетовода и сказала, не оборачиваясь: «Она расскажет Харперам. Харперы вспомнят на совете».

Только это. И Пол — стоя в дверях, две Анны, наложенные одна на другую, как двойная экспозиция, — понял наконец, полностью:

Она не сглажена. Она — это она. Подсчёт — не то, что с ней сделали. Это то, что она есть. Компания не сделала её пустой; жизнь сделала. Или — она родилась пустой и заполнила пустоту подсчётами.

Что было хуже? Он вертел это днями. Сглаженные — Лида, лавочник — они были жертвами. Что-то их взяло. Но Анна — Анна сделала это с собой сама или родилась для этого, и некого было винить, никакого гула в горе, на который показать, только — женщина, делающая подсчёты, в тихом доме.

А Томас? Перемирие держалось. Он не наблюдал Томаса. Но Анну — Анну он не мог перестать наблюдать, потому что Анна была здесь, каждый день, делала свои подсчёты там, где он мог их видеть.

В тот вечер Пол сделал то, чего никогда не делал: помог без того, чтобы его просили. Он увидел, как Анна мучается с ведром воды — её запястье, старая травма, — и взял его своей хорошей рукой, и понёс, и поставил, и ничего не сказал.

Анна посмотрела на него. Подсчёт произошёл — он видел его, быстрый, как моргание: что это стоит? Что это значит? А потом — потом что-то другое прошло по её лицу, что-то, чего он не мог прочитать, что-то неподсчитанное. Оно длилось одно сердцебиение. Потом ставни опустились.

«Спасибо, — сказала она. Тихо. Почти — почти тепло.

Пол лёг той ночью на свой лежак с этими двумя словами в груди, как с угольком, — спасибо, спасибо — и голоса были мягкие: видишь? Она там, внутри против два слова. Ты этим живёшь? Два слова? И он дал им спорить, и держал уголёк, и Чара вздыхала у его ног, и Сут мурлыкала на его груди, и Инкас — на крыше, под звёздами — смотрел на гору.

Два слова, думал Пол, засыпая. Это не еда. Но это не ничто. Это не ничто.

В пустом доме, в тишине, двух слов должно было быть достаточно. Они были тем, что у него было.

Пол один раз наблюдал, как Анна ведёт счета, — наблюдал по-настоящему, так, как наблюдал всё, — и понял, с шоком, что она хороша в этом.