Это было заразительно. Ему хотелось сделать все, чтобы она получила как можно больше кайфа. И это были не инстинкты — это было осознанное желание. Он стал ее покачивать, увеличивая амплитуду скольжения нижних губ по стволу. В какой-то момент, она чуть прогнулась и насадилась с радостным вскриком на член.

Арсений потерялся в ощущениях. Его члену было тесно, жарко. Он почти терял рассудок от наслаждения. Одной рукой он удерживал ее за плечо и служил опорой, второй рукой ласкал и исследовал ее тело. И потрясающая грудь — крупная, упругая и в то же время мягкая, и нежная бархатная кожа, и истекающее обильной влагой лоно. Она хочет его! Он задыхался от чувств и впечатлений, и вдруг понял, что его средоточие дышит. Не использующий обсценную лексику князь, от изумления готов был начать материться как Митя.

Он ловил нюансы ощущений, стараясь не терять нить ее стремительно нарастающего удовольствия. Им некуда было спешить, но он чувствовал, что опять подходит к краю. И его эмоциональное состояние этому только способствовало.

— Сашенька, я… — он захлебнулся воздухом.

— Да, мой хороший, да, — простонала она.

Замерла на мгновение, а потом забилась всем телом и тонким голосом длинно застонала.

Спазмы ее вагины лишили его последних капель контроля, и его выгнуло тоже. Он никогда прежде во время оргазма не кричал, а тут его уже второй раз разрывало до крика. Это было так мощно, что он чуть не отключился совсем.

Сквозь навалившуюся тьму блаженства он вдруг услышал ее звонкое «ой!» Еще плохо соображая, подтянул ее за плечи к себе ближе, глянул в ее лицо. Она смотрела на него пьяными, но страшно удивленными глазами.

— Сашенька, что? Тебе плохо?

Она покачала головой.

— Нет… Мне хорошо, но…

— Что? — заволновался он.

Она приоткрыла рот, снова закрыла, будто не могла подобрать слова.

— Синестезия, Сенечка.

— Что? Что такое? — он такого слова не знал и ждал пояснения.

Она замолчала, томно и обессиленно откинув голову.

— Сейчас. Очухаюсь и расскажу.

Минут пять они пролежали в легкой поверхностной дреме, потом она зашевелилась.

— Попроси, пожалуйста, принести чаю, и отнеси меня в купальню.

Арсений выполнил мою просьбу, только наоборот: сначала отнес меня, а потом вышел, чтобы распорядиться по поводу чая.

Купель у Сени в Степном-Боярском интересная, в три ступени: ему по колено, до середины бедра и до талии, а мне, значит, еще глубже. Вот я на мелкой ступени и лежала в воде, вяло шевеля конечностями, чтобы удерживаться на поверхности.

Арсений вернулся с подносом, сервированным для чая, поставил на борт купели. Я села на дно, сложив ноги в полулотос, отжала воду из косы, а он присел рядом. Я потянулась, чтобы налить чай, но он придержал меня, сам наполнил чашки и одну вместе с блюдцем подал мне. Я хихикнула: никогда не пила чай в бассейне.

— Синестезия, Арсений Петрович…

Он меня перебил:

— Сашенька, давай, по имени и на «ты». Пожалуйста!

— Хорошо, Сенечка, — стрельнула взглядом и лукаво улыбнулась.

Он широко и довольно улыбнулся в ответ. Дивное зрелище — улыбающийся Арсений, обычно сосредоточенный и серьезный, он помолодел сразу лет на двадцать. Прелесть!

— Синестезия — это смешение и смещение чувств: запахи имеют цвет, звуки имеют вкус и так далее.

Арсений продолжал с интересом смотреть на меня, вопросительно приподняв бровь.

— Когда мы кончали, я не услышала, а почувствовала вот здесь, — я коснулась низа грудины, — звук, как если бы вынули громко пробку из бутылки, такой «чпок», а потом вот так, — и я сёрбнула чай из чашки. — А потом здесь же разлилось тепло. Митя уже отчаялся учить меня чувствовать средоточие. Это оно?

— Да, радость моя, это оно. Я счастлив, что у тебя получилось! А я почувствовал, как мое средоточие дышит, и это удивительно.

— Может, мне подходит твоя магия, и потому получилось?

Он на мгновение задумался.

— Возможно, некромантия тебе подходит, ведь ты почти умерла. Возможно, обмен душ произошел через Сумерки. Возможно, но я, конечно, не уверен, никогда не слышал о таком.

— Как гипотеза годится?

Он меня понял.

— Как предположение годится. Идея не хуже и не лучше любой другой.

— Я могу порадоваться за тебя? Что значит для тебя дыхание средоточия?

— Можешь, радость моя. Взрослые чувствуют, когда у ребенка пробуждается средоточие. Мальчиков учат им дышать. Средоточие дышит и развивается, увеличивается как вместилище энергии магии. Но это тебе, наверное, рассказывали. Только у нас с Митей работает проклятие. Очень хитрое проклятие. Оно не убило нас мгновенно, но разрушает наше средоточие, вернее, не дает ему дышать и заставляет его скукоживаться и отвердевать, превращает в подобие скорлупы ореха. Когда средоточие сжимается до минимального предела, оно разрушается полностью, исчезает. Именно поэтому целитель довольно точно может сказать, сколько той жизни осталось*. Маг умирает вместе со смертью своего средоточия.

(* в первой книге «Вдова и три ее мужа» целитель определил, что Мите осталось жить два часа)

— Ужас какой! Хорошо, что у нас получается!

Я потянулась к Арсению. Он забрал из моих рук чашку с блюдцем, убрал их на поднос и перетащил меня к себе на колени.

Я откинулась на руку, обнимавшую мои плечи, посмотрела ему в лицо.

— А девочек не учат.

— Девочек не учат.

— И что происходит с их средоточием?

— Оно просто не развивается. Оно не уменьшается и не увеличивается. Образуется «скорлупка», но довольно «мягкая», скажем так. Поэтому все же редко, но бывают женщины-маги, которым до некоторых, доступных им пределов удается развить магию.

— Моя тетка — маг.

— И ты, моя радость, маг.

Арсений вдруг запнулся, словно забыл, что хотел сказать. Крепко зажмурился и прижал меня к своей груди.

— Сенечка, что? — взволновалась я.

— Саша, я хочу тебя. Ты сегодня моя!

Я с облегчением выдохнула. Странно было этого взрослого мужчину успокаивать как ребенка. Так трогательно! Я призывно улыбнулась.

— Так уестестви меня!

— Нет, радость моя. Обед.

Я тоже хотела Арсения, мне было мало, но спорить не стала, хотя легкое возбуждение приятно тревожило тело, и приятно штормили эмоции. И тихонько зудела мысль, что дома остался еще один взрослый мужчина, которого нужно будет успокаивать как ребенка, но не по-детски.

Прежде чем уйти готовиться к трапезе, я рассказала Арсению о правильном сборе шафрана, а он уже озадачил этим управляющего. Сначала у меня возникла мысль о плантациях, но предложение Арсения оказалось просто гениальным: он приказал разослать объездчиков, которые определят места наиболее обильного произрастания цветка, чтобы отправлять туда команды сборщиков. И это было правильно, потому что год от года интенсивность цветения растений меняется. И надзор за этим был бы идеальным решением.

После ужина, который здесь назывался обедом, я сама взяла князя за руку и повела не в сад на прогулку, а к лестнице на второй этаж, где располагались наши спальни. Багратион меня понял. Воодушевился мгновенно, растеряв сразу свой обычный мрачноватый вид. Подхватил меня на руки и опять через ступеньку взмыл по лестнице.

Мы оба были одеты в домашнее платье, поэтому от одежды избавились быстро.

— Уестествлять? — промурчал мне на ухо некромант.

— Да-аа, — я уже поплыла от его взволнованного дыхания и прикосновений.

Арсений оказался не столь неистовым, как Митя, более внимательным, и, полагаю, ему в помощь была его эмпатия. Любовные игры с ним были тягучими, томными, пропитанными неисчерпаемым вожделением. Мы оба подолгу удерживались на краю оргазма, хотя все равно на его один приходилось по два-три моих. И он подводил меня к ним мастерски, не отклоняясь с тропки нарастающего наслаждения. В общем, как любовник князь меня полностью устраивал. У нас хорошо получилось сразу.