Шёпот берёз. Сборник рассказов
Елизавета Дворецкая, Дарина Стрельченко, Наталья Русинова и др
Серия «Славянская мистика»
Иллюстрация на обложке Юлии Мироновой
© Авторы, текст, 2026
© Юлия Миронова, илл. на обл., 2026
© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2026
Дарина Стрельченко
Воробьиная ночь
Умелец по лозе
– Семик [1], Семик, Троица, пресвятая мать Купальница, ты на чём приехала? [2] – запевала Гордана.
– На овсяном зерночке, на оржаном колосе! – подхватывала Лесана.
А умелец по лозе слушал, поглядывал да молчал, только пальцы шевелились, будто птицу невидимую ласкал или на свирели подыгрывал.
– И откуда ты явился такой, ничего-то не знаешь? – сокрушались девки. Поглядывали смешливо, а между делом подсаживались поближе, рассматривали чудных птиц из лозы, что привёз умелец.
– Русалки нынче выходят из воды, ходят по земле. Осторожней будь, Тихомир, к реке не ходи, не то приглянешься мавке, девицей обернётся, закличет, заплачет… Обернуться не успеешь, как очутишься на дне, в доме батюшки русалочьего…
– И в лес не ходи, Тихомирушка, и коня своего туда не води, из озёр лесных не пои…
– А мы тут ни шить, ни полоскать не станем…
– А парни наши нынче ни пахать, ни копать не будут. Нельзя это нынче, земля живая, тонкая, копнёшь – вдруг и выйдет наружу что-то, что не должно…
Агриппа понизила голос, и остальные притихли. Верёнцу мать кликнула: тесто подошло. Жаль было уходить, оставлять Тихомира с девками, да как матери перечить, особенно после прошлого…
О чём ещё говорили, не слышала, а когда вернулась с киселём да яйцами, чернобрового Тихомира уж вовсю на кумление зазывали.
Верёнца поставила жбан на окно, упёрла руки в боки:
– Никак ума решились? Парня? Кумиться? Вот уж нет!
– Отчего ж нет? – чуть не впервые подал голос умелец. Глянул на неё из-под кудрей, руки мозолистые, глаза золотистые, что лоза, из которой плёл он дивных птиц, цветы, крохотные лодочки-челночки.
– Оттого, что девки кумятся, венки завивают, – ответила Верёнца, разливая кисель, – а парни вола водят. Нечего им на берег ходить, заложных тревожить.
Снова притихла горница. Ветерок пролетел от окна, колыхнул волосы, словно весточку нёс от не изживших своего века.
– Русалки-то ведь и есть заложные, – вздохнула Ждана, ведя рукой, словно лебедица крылом. Бросила на Тихомира печальный взгляд: – Горемычные…
– Отчего ж они нынче выходят?
– Оттого, что тяжко им. В церкви не отпеты, земля их не принимает, – протяжно сказала Фёкла. – Говорят, нечистому служат… Только в Семик их поминать можно, Семик – их душам отрада. Вот и выходят потешиться.
– Нынче воробьиные ночи, – добавила Снятава. – Гроза будет…
– С зарницами, с бурями воробьи вылетают, чирикают, – напевно затянула Аглая. – Ночка пёстрая становится, будто сам воробей, а ещё, говорят…
– Хватит уж страх нагонять, – оборвала Верёнца. – Кумиться идти пора!
Лёгкий, скользящий шаг. Пальцы летят по ветвям, перебирают невесомо зелень, ленты, косы подруг… Хоровод да заклички, шёпот да смех. А шёпот мешается с шумом листвы, смех плывёт в туман, молкнет там, отводит русалок.
Девки вынимают яйца да мёд, украшают берёзу цветами, спрашивают ласково друг у дружки: будешь ли мне кумой? А берёзку спрашивают:
Молодые ветки оборачиваются венками, звенят медные крестики-тельники, целуются Фёкла с Аграфеной, Ждана со Снятавой через венок, становясь кумами, шепчут друг другу:
А берёзка отвечает:
Кумы садятся под деревом, под широким венком, едят яйца, журавли ходят на берегу, а в тумане поют русалки, тихие, страшные, беспокойные:
Ветки мелькают, расходятся, берёза кружится и на миг показывает девкам Тихомира, глядящего заворожённо меж листьев. Стоит он вдалеке, возле городьбы из валежника, но и с берега ясно: совсем околдован. А ветер приносит блеск его глаз, быстрокрылые воробьи трещат, что мнёт в пальцах умелец ветвь лозы, и превращается эта ветвь в его руках в птицу, в солнце, в лунницу или ключик, в крыло, в папоров цвет и в саму судьбу.
Ушли девки, успокоилась речка, русалки убрались восвояси до ночи. Только Тихомир ходил по деревне сам не свой, теребил в пальцах лозу, всё посматривал на Верёнцу.
Та подумала уж, поди, глаз положил, да не таков был этот умелец, не позарился ни на одну из девок, а ведь до чего Агафья красна, до чего Ждана добра да щедра, до чего Аглая улыбчива, белокожа…
– Верёнца. – Стук в окно, шёпот, лунный лик в стёкла.
– Ах ты дурень! Кто ж в Семик по ночам в окна стучится к людям добрым?!
– Отведи меня к русалкам.
– Че-его?..
– Отведи меня к русалкам, Верёнца. Повидать их хочу.
– Совсем ополоумел? На что тебе на русалок смотреть?
– Фигурки потом сплести…
– А чего ко мне явился?
– А кроме тебя никто не отведёт. Струсят. – Сверкнули во тьме глаза. – Если согласна, выходи к овину…
Ругая себя – что удумала, ох, что удумала! – Верёнца прокралась к овину. Под ноги стелилась мягкая молодая трава, шептались над головой Стожары и Божья Дорога [5], а она всё думала: неужто на глаза золотые, на улыбку застенчивую идёт? На то, что не к другой какой девке пришёл, хоть и ластились к нему, а к ней?
Но больно уж батюшка при себе крепко держал; больно уж матушка горевала. Хоть на ночку хотелось вырваться.
– Тут я.
Верёнца аж подпрыгнула. Шёпотом выдавила:
– Чтоб тебя леший взял – так пугать! Самому-то не боязно на реку идти?
– Не-е, – протянул Тихомир, запрокинул голову, считая звёздочки над избой. – Я давно на мавок поглядеть хотел – за тем и пришёл. Сама-то не испужаешься?
Верёнца только головой качнула – коса из стороны в сторону мотнулась. Передразнила:
– «Поглядеть хотел»! Ишь! Отведу тебя к берегу, так и быть, а дальше и шага с тобой не сделаю.
Тихомир согласно кивнул, и Верёнца прищурилась:
– Ну а ты мне что? В ответ?
– Я тебе оберег сплету, – сказал Тихомир. – Ровно живой будет.