В МХАТе всё вышло особенно болезненно. Сухопарая администраторша даже не подняла глаз от бумаг, лишь небрежно ткнула пальцем в табличку: «Набора нет». В Театре имени Моссовета — не лучше. Там её встретили с явным превосходством.

— Да что вы там у себя играть могли? — Женщина смерила её взглядом, словно массовку на дальнем плане. — Нам тут хлопотать лицом не надо, нам школа нужна.

«Школа ей нужна», — мысленно фыркнула Элеонора, с трудом подавив желание поправить этой мымре воротничок мёртвой хваткой.

Элеонора Аркадьевна едва сдержалась, чтобы не ответить: она эту «школу» прошла ещё тогда, когда эта дамочка под стол пешком ходила. Ей, привыкшей к главным ролям, сейчас намекали на роль чуть ли не «куска мяса» в третьем составе, да и то — нехотя. Не дожидаясь ответа, администраторша махнула в сторону кабинета завтруппой, которого, разумеется, на месте не оказалось. Ушёл, небось, в буфет обсуждать очередную «зелёнку» или сплетничать о распределении ролей на новый сезон.

Четвёртый, пятый… К вечеру второго дня Элеонора Аркадьевна потеряла счёт этим унизительным моментам. Но с каждым отказом её внутренняя сила только крепла. Она знала, что такое слышать «нет». В той, прошлой своей жизни она начинала такой же молодой актрисой, так что нужный закал имелся. Ей, тогда совсем ещё девчонке, часто ставили в укор настойчивость: «Да куда же ты лезешь?» А она всё равно лезла. Штурмовала худсоветы, ловила режиссеров у служебного входа и почти всегда добивалась своего.

— Ничего, — бормотала она, глядя на заходящее солнце, окрашивающее крыши старых переулков в багряные тона.

— Ничего, Сонечка. Я и не такое видала. Мне тоже поначалу везде отказывали. Но я смогла. И ты сможешь.

Внутри неё молоденькая Сонечка молчала. Она уже почти не верила в успех, но присутствие рядом сильной, несгибаемой Элеоноры Аркадьевны давало ей крошечную искру надежды.

Фонари один за другим зажигались вдоль улиц, отбрасывая длинные тени на влажный местами асфальт. Элеонора Аркадьевна шла вперёд, не замечая ни голода, ни усталости. В её сердце жила твёрдая уверенность: рано или поздно двери откроются. Нужно только не опускать руки и уметь ждать.

Она стояла перед дверью с табличкой «Помощник режиссёра» и считала про себя до десяти. Сердце колотилось где-то в горле, хотя Элеонора Аркадьевна сто раз твердила студентам: «Волнение — это нормально. Главное — не показывать. Держи себя в руках, не раскисай!»

Глубокий вдох. Постучала.

— Войдите, — раздалось изнутри усталым, прокуренным голосом.

В кабинете царил творческий беспорядок: на столе громоздились стопки заявок, на подоконнике высились папки с пьесами, а в углу пылился старый реквизит. Женщина с измождённым лицом, в очках с потёртой оправой, мельком взглянула на посетительницу. Этот взгляд говорил яснее слов: «Еще одна».

— Слушаю вас.

— Здравствуйте, — начала Элеонора, непроизвольно подражая интонациям чеховской Сони, — я актриса. Окончила Минское театральное. Хотела бы… показаться. Любая роль, любые вводы, я согласна на всё. Даже на самые крошечные эпизоды.

Женщина вздохнула так тяжело, будто на её плечи разом свалился весь текущий репертуар:

— Девушка, у нас полный штат. Актёров в три раза больше, чем ролей. Мы своих «щукинцев» пристроить не можем. Извините.

— Может быть, хотя бы массовка? — не сдавалась Элеонора, чувствуя, как внутри всё сжимается от отчаяния. — Выходы, шум за сценой, что угодно… Хоть в эпизоде мелькнуть, хоть в толпе постоять.

— Нет, — отрезала женщина, уже теряя интерес. — Мест нет. Совсем. Театр сейчас не набирает людей «с улицы».

Она демонстративно уткнулась в бумаги. Аудиенция была окончена.

Элеонора вышла в коридор. Дверь закрылась за ней с тихим, но таким окончательным хлопком, что этот звук эхом отозвался в самой душе.

Она вышла в фойе, поднялась на второй этаж и села на низкий подоконник у буфетной стойки, где её прорвало.

Это была не только её боль. Сонечка внутри, которая молчала все эти дни, вдруг вырвалась наружу — вся та безнадёжность, все те слёзы, что копились после каждого отказа. Элеонора Аркадьевна пыталась сдержаться, но тело словно не подчинялось ей, а гормоны бушевали, как оголённые провода под напряжением.

Сначала она заплакала тихо, потом всё громче, уткнувшись лицом в ладони. Плечи тряслись, по щекам текли слёзы, нос покраснел. Соня плакала за двоих — за себя и за эту старую женщину, которая зачем-то появилась в её теле и тащит этот непосильный воз, и за неё саму, девчонку, которая хотела только одного: играть.

— Деточка, ты чего ж это?

Голос был тёплый, низкий, с лёгкой хрипотцой. Элеонора подняла голову.

Перед ней стояла женщина лет пятидесяти, в белом халате поверх платья, с добрым круглым лицом и руками, сложенными на груди.

— Ничего, — всхлипнула Элеонора, запоздало вспомнив, что она теперь в теле юной сопливой девчонки. — Всё нормально.

— «Нормально» она плачет, — по-доброму усмехнулась женщина и присела рядом, обдав её запахом ванили и свежей выпечки. — Давай, рассказывай. Я баба Паша, здешняя буфетчица. Давненько тут служу, всех актёров знаю, таких драм насмотрелась — никакой Шекспир не напишет. Так в чём твоя беда?

— Моя… что? — не сразу сообразила Элеонора.

— Что за беда-то с тобой приключилась? На роль не взяли?

Элеонора кивнула, размазывая слёзы рукавом пальтишка.

— Не взяли. Нигде не берут. Я из Минска приехала, институт окончила, а тут… никому не нужна.

Баба Паша тяжко вздохнула и сочувственно покачала головой.

— Эх, горе луковое, — вздохнула баба Паша, огладив фартук. — Да тут половина труппы так перебивается. Кто в извозе, кто мешки ворочает, а кто и вовсе бог весть чем промышляет. Театр — он только с фасада в позолоте, а изнанка у него… ох, колючая.

Она помолчала, испытующе глядя на тонкие пальцы девушки, а потом вдруг прищурилась:

— А работать-то по-настоящему умеешь? Или только в облаках витать?

Элеонора вскинула голову, на мгновение в ней проснулась прежняя сталь.

— Что делать-то нужно?

— В буфете мне подсобить. В антрактах — на амбразуру: бутерброды метать, чай-кофе разливать, посуду вовремя споласкивать. Работа, прямо скажем, не звёздная, зато кусок хлеба всегда при тебе. Да и к сцене поближе будешь — авось кто из режиссёров глаз на тебя и положит, если примелькаешься.

У Элеоноры внутри что-то болезненно ёкнуло — былая гордость столкнулась с суровой необходимостью. А юная Сонечка в ней встрепенулась, почуяв робкий шанс.

— Вы… вы это серьёзно? — Голос предательски дрогнул.

— А чего мне шутки шутить? — Баба Паша тяжело поднялась, одернув накрахмаленный халат. — Идём, покажу мои владения. Коль согласна — завтра с утра на вахту.

Она призывно махнула рукой и направилась к стойке, но у самого входа в подсобку обернулась:

— И вот что, девонька: плакать здесь не след. Театр, он ведь слёз не прощает и слабости не любит. Он пахоту любит. Уяснила?

Элеонора молча кивнула. Сглотнув комок в горле, она расправила плечи и зашагала вслед за буфетчицей.

В душе Сонечка всё ещё плакала, но уже иначе — облегчённо, с тихой благодарностью. Буфет… Не сцена, конечно, но всё же — театр. Настоящий, живой, пропитанный запахом грима и пыльных кулис, наполненный гулом актёрских голосов и предпремьерной суетой. Это было стократ ближе к мечте, чем плацкартный билет до Гомеля.

— Спасибо вам, — прошептала она, наблюдая, как баба Паша ловко, по-хозяйски управляется с титаном для кофе.

— Пустое, — махнула рукой буфетчица, не оборачиваясь. — Ты главное — держись. И не кисни. Актрисы — они как тесто слоёное: чем дольше их жизнь месит, тем пышнее потом выходят.

Элеонора Аркадьевна невольно улыбнулась. Внутри неё Соня — слабая от пережитого, но уже полная новых сил — согласно кивнула. Теперь у них появился шанс. Маленький, зыбкий, но настоящий шанс зацепиться за этот мир.

Первый рабочий день начался не с аплодисментов, а с едкого запаха хлорки и горы немытых стаканов. Элеонора Аркадьевна, чьи руки когда-то знали только бархат театральных лож и прохладу тонкого фарфора, теперь по локоть погрузилась в мыльную пену.