— Благие боги, Натт, — выдохнула она, проводя большим пальцем по этим тёплым, влажным орочьим губам. — Где ты пропадал эти последние девять лет?

Его лицо подалось навстречу её прикосновению, чёрные ресницы дрогнули, но напоследок она успела заметить тень настороженности, мелькнувшую в его глазах.

— Я скучал по тебе, девочка, — мягко сказал он. — Я мечтал о том, какая ты на вкус.

Но это не было ответом, и он это знал; прекрасная тёплая истома, овладевшая телом Эллы, казалось, слегка отступила, кренясь в сторону чего-то, очень похожего на отчаяние.

— Но ты ушёл, — сказала она, и в её голосе зазвучала болезненная резкость, а глаза смаргивали необъяснимую влагу. — Ты просто исчез, без единого слова, без предупреждения, без ничего. Я думала, мы друзья.

Глаза Натта на мгновение закрылись, голова всё так же прижималась к её руке.

— Ах, — сказал он. — Мы были друзьями.

Страдание поднялось в ней снова, сильнее, чем прежде; Элла услышала собственный всхлип, почувствовала, как по щеке скользнула влажная дорожка.

— Я искала тебя месяцами, — сказала она. — Годами. Я оставляла тебе вещи, делала тебе подарки, ты так и не взял их. Я думала, ты, должно быть, умер.

Что-то дрогнуло в горле Натта, но его взгляд снова вернулся к ней — твёрдый, нечитаемый.

— Я не желал причинять тебе боль. Прости меня, девочка.

Ему было жаль. Боль, казалось, проникла ещё глубже, тугим узлом скручиваясь в животе Эллы; она смотрела на него, на резкие, странные черты его лица. Он сказал, что не причинит ей боли, но ведь уже причинил, не так ли? Ему нельзя было доверять. Никому нельзя было, теперь уж точно. Она знала это, как она могла забыть…

— Тогда почему, — сказала она, и её голос сорвался. — Почему ты ушёл?

Широкие плечи Натта поднялись и опустились, а его взгляд упал туда, где его большая рука всё ещё лежала на её бледном бедре; пальцы были широко расставлены в лунном свете. Его кольцо сверкало золотом и зеленью, чёрные когти были на виду — гладкие и острые.

— Ты была мне небезразлична, девочка, — наконец тихо произнёс он. — Я жаждал привести тебя в свой дом и назвать своей парой перед всей моей роднёй. Но этому не суждено было сбыться.

Его парой. Это слово, казалось, эхом отдалось в мыслях Эллы, проникнув в самую её душу, потому что она помнила, как он говорил об этом. О том, что для орка пара — это больше, чем жена; это часть его самого, навсегда.

— Ты… ты бы правда забрал меня с собой, как свою пару? — услышала она свой сдавленный, высокий голос; и хотя это было совершенно не к месту, она словно не могла отступиться от этой мысли. — Навсегда?

Взгляд Натта, вернувшийся к ней, казался почти удивлённым, а его губы искривились в мрачной пародии на улыбку.

— Ах, да, девочка, — сказал он таким тоном, будто это должно было быть очевидно. — Если бы мне позволили, как только ты достигла бы совершеннолетия, я бы тут же забрался в твоё лоно и остался там. Я бы наделал тебе столько сыновей, что у меня уже был бы целый выводок, а твой живот даже сейчас лопался бы от моего семени.

Слова прозвучали свирепо, гортанно, почти как угроза — но вместо того чтобы почувствовать должный испуг, Элла ощутила странный жар и трепет во всём теле.

— Правда? — услышала она свой голос; в нём звенело недоверие, потому что сама эта мысль была нереальной, нелепой, невозможной. — И тебе ни разу не пришло в голову… упомянуть об этом, мне, до того как ты ушёл?

На лице Натта застыло странное, незнакомое выражение; она не могла припомнить, чтобы когда-либо видела его таким.

— Ах, — очень медленно произнёс он, — а если бы я сказал это, была бы ты рада это услышать? Если бы я пришёл к тебе ночью, когда ты достигла совершеннолетия, и попросил тебя об этом, ушла бы ты со мной?

Элла смотрела на него, в то время как все возможные ответы на этот вопрос пикировали и взмывали в её голове. Ты бы правда сделал это? Ты правда ожидал бы этого? Почему ты спрашиваешь? Когда бы ты это сделал? Сделала бы я это? Ну…

Но тут перед её глазами безжалостным маршем прошли видения. Её отец. Её мать. Земля, дом, состояние, её родина. Все ожидания, всё бремя на плечах Эллы. Она должна была заключить хороший брак, исполнить последнюю волю отца, она собиралась стать леди, а он был орком…

Натт всё ещё изучал её; эти чёрные орочьи глаза видели слишком много, как и всегда.

— А если бы я попросил об этом сейчас, девочка, — сказал он очень ровным голосом, — останешься ли ты со мной сегодня ночью? Уйдёшь ли ты со мной, чтобы предстать моей парой перед всей моей роднёй?

Вопросы словно повисли в воздухе, застав Эллу врасплох — распластанную, беззащитную. Загнанную в угол, обнажённую и пристыженную этими обличительными словами, этой правдой, этими глазами — и слишком поздно она схватилась за свои всё ещё влажные, всё ещё скомканные юбки, одёргивая их покалывающими, дрожащими руками. Движение, за которым Натт лишь наблюдал в напряжённом, мучительном молчании; его рот сжался в тонкую линию, а длинные когти внезапно показались острыми, чёрными и смертоносными на фоне выцветшей обивки кушетки.

— Натт, — услышала Элла свой голос, звучавший с упрёком, а возможно, даже с мольбой. — Ты же знаешь, я… я не могу. Я должна думать о своей матери. О наследии моего отца. Дело всей его жизни, земли нашей семьи, наш дом. Он так много трудился, чтобы сделать из меня настоящую леди и сохранить за мной наш дом; это было его последним желанием, и я… я обещала ему, Натт.

И Натт должен был знать, как сильно Элла любила своего отца, как сильно она любила свой дом; уж это-то он должен был понять — но губы его внезапно и горько дёрнулись.

— Ах, девочка, — сказал он. — У тебя непременно нашлись бы эти благородные причины и эти прекрасные оправдания. Ты бы предпочла сохранить свою изнеженную жизнь и все свои незаслуженные богатства. Ты бы никогда не выбрала меня вместо этого.

Элла открыла рот, но больше не смогла вымолвить ни слова; глаза Натта, казалось, затвердели, сверкая в лунном свете. А затем они опустились туда, где его рука нашла её руку и приподняла её. Наклоняя её пальцы с медленной, неестественной осторожностью, заставляя помолвочное кольцо искриться в лунном свете.

— И теперь я знаю, — произнёс он, хмуро глядя на кольцо, — что ты изменилась. Что, кроме собственного удовольствия, возможно, ты никогда не пожелаешь истинного правосудия для такого человека. Человека, который с лёгкостью предаёт свою собственную суженую ещё до того, как они поженились.

Горечь в его голосе была суровой, до боли ощутимой; резким движением он отпустил руку Эллы и поднялся на ноги, возвышаясь над ней — высокий и могучий.

— Вместо этого, женщина, — продолжил он, и его голос стал глубже, — ты всё ещё желаешь выйти замуж за этого гнусного человека. Ты всё ещё желаешь добровольно отдать ему самое богатое состояние в королевстве. А спросила ли ты хоть раз этого человека, возвысила ли ты хоть раз свой голос против него, чтобы узнать, что он намерен сделать со всеми твоими богатствами?!

Элла уже с трудом улавливала смысл, моргая, глядя снизу вверх на его нависающую, подёргивающуюся фигуру. Спрашивала ли она? Нет, нет, не спрашивала; те несколько раз, когда она осмеливалась заговорить об этом, Альфред отшучивался, отмахивался от неё. Мы обсудим это позже, дорогая, — говорил он, — когда всё будет должным образом улажено.

Странный, ледяной озноб пробежал по спине Эллы; она смотрела на лицо Натта, в его сверкающие чёрные глаза.

— Ты знаешь, что Альфред планирует сделать? — спросила она срывающимся голосом. — Знаешь, Натт?

Натт издал ещё один резкий, хрупкий смешок, в котором не было ни капли веселья.

— О да, я знаю, — ответил он. — Желаешь, чтобы я рассказал тебе?

Слова прозвучали почти издевательски, словно он играл с ней в какую-то игру, словно Элла была слишком глупа, чтобы ей можно было поверить. Словно то, что он только что сделал — то непостижимое удовольствие, которое он ей только что подарил, — было совершенно ничтожным по сравнению с этим, чем бы, чёрт возьми, это ни было.