— Значит, ты получишь его, — сказал он, пообещал — а затем склонил голову, сделал долгий, глубокий выдох, наполняя лёгкие её запахом. И пока Элла смотрела, оцепенев и затаив дыхание, этот огромный чёрный язык выскользнул наружу — и лизнул её. Скользя медленно, целенаправленно, совершенно сводя с ума, от одного конца её обнажённой складки до другого.

Искры, жизнь и наслаждение разом взорвались в голове Эллы, борясь и отбиваясь от шокированного, непреодолимого неверия. Альфред делал совсем не так, Альфред и близко туда не совался, да и зачем бы ему это понадобилось?

Но Натт издал хриплый, гортанный стон неоспоримого удовольствия, глубоко вибрирующий на коже Эллы, а затем — она услышала, как тоже громко застонала — он лизнул её снова. Ещё сильнее, ещё глубже на этот раз; этот огромный чёрный язык задерживался на всех самых сокровенных, забытых, постыдных местах Эллы. Обнажая их, познавая и, возможно, даже желая.

И о, как же это было хорошо; казалось, будто сама слава снизошла с небес, чтобы поселиться между раздвинутых ног Эллы. Чтобы раствориться в удовольствии от огромного, лижущего орочьего языка; она почувствовала, как её бёдра раздвигаются ещё шире, её влажные, набухшие складки трепещут навстречу этому извилистому орочьему языку, когда он змеёй проскальзывал мимо.

А затем его язык остановился, задержавшись именно там, где Элла жаждала этого больше всего — и она почувствовала, как сильно сжалась в ответ. Почти так, словно отвечала на прикосновение его губ и языка своими собственными, целуя его в ответ с беспутной непристойностью, но Натт, казалось, лишь устроился поудобнее: его губы были горячими и голодными, а язык медленно, наконец, проталкивался внутрь.

Элла громко застонала, её ноги дрожали, голова откинулась на спинку кушетки, потому что, чёрт возьми, его язык был огромным, как он и обещал. Ощущаясь горячим, тугим и полным по мере того, как он проникал всё дальше, дальше внутрь неё, продолжая сворачиваться и лизать, о боги… а затем снова выскальзывая наружу, чтобы подарить ей тот же мягкий, влажный, грязный поцелуй, которым он целовал её губы.

Это было почти невыносимо: и головокружительное ощущение этого, и возмутительное, нелепое зрелище этого. Чёрная орочья голова Натта, глубоко уткнувшаяся между её ног, его длинная коса, щекочущая её кожу, блеск его золотой серьги, трепетание его густых ресниц, пока он целовал, сосал и лизал. Скользя этим огромным языком обратно внутрь, на этот раз глубже, таким полным, горячим, тугим и живым, пробуя её на вкус, выпивая её, съедая её целиком. И это было совсем не похоже на Альфреда, это вообще ни на что не было похоже; было просто невозможно, чтобы какое-либо живое существо действительно хотело делать это…

— Натт, — услышала Элла свой сдавленный голос, и в одно мгновение он отстранился, его глаза сузились и впились в её лицо. Его собственное лицо было наполовину покрыто блестящей влагой — её влагой, подумала Элла, — и она смотрела на это, наблюдая, как её палец потянулся, чтобы провести по его щеке, почти как бы проверяя, реально ли это.

Но это было реально, он был реален, и он ждал, и Элла сглотнула, заставляя свои ошеломлённые мысли прийти в порядок.

— Ты ведь не можешь на самом деле, — произнёс её хриплый голос, — хотеть этого, вот так. Ведь не можешь?

Голова Натта склонилась набок — так же, как всегда, когда он рассматривал её, обдумывая её слова.

— И почему бы мне не хотеть? Я половину своей жизни тосковал по тому, чтобы попробовать тебя на вкус.

В этом не было никакого смысла, не так ли; Элла моргнула, глядя на него, и покачала головой.

— Но это не… нечисто, — выдавила она. — Непристойно. Не так, как когда…

— Когда этот жалкий человек пробовал тебя на вкус? — закончил Натт, и его чёрный язык медленно, похотливо облизал губы. — Да. Я чую, как мало ему досталось от тебя. Я не стану так впустую тратить свой шанс, девочка. Когда я закончу с тобой, твоё лоно будет разить моим запахом и будет заливаться соками при одном лишь виде моего языка.

Отчаянный, беспомощный стон сорвался с губ Эллы, и Натт одарил её резкой, отнюдь не доброй улыбкой.

— Даже человек сможет учуять мой запах на тебе, — промурлыкал он. — И его член поникнет от страха, прежде чем он успеет приблизиться к тому, что принадлежит мне.

Что принадлежит ему. Элле, вероятно, следовало бы как-то на это возразить, но она могла лишь задыхаться, не отрывая взгляда от этих жёстких, голодных, торжествующих орочьих глаз. И, совершенно того не желая, её ноги, казалось, раздвинулись ещё шире, почти так, словно она демонстрировала себя ему, говоря: да, смотри, это твоё, попробуй это снова…

Это было бесстыдно, унизительно и непристойно, но Натт одобрял, ему это нравилось. На его губах снова заиграла порочная улыбка, когда он медленно, намеренно коснулся одним-единственным пальцем прямо там — и скользким, плавным, лёгким движением ввёл его внутрь.

— Хорошая девочка, — прошептал он, пока Элла стонала и поскуливала; её тело отчаянно сжималось вокруг этого толстого пальца. — Посмотри, как широко ты открылась для меня. Желаешь ли ты теперь принять весь мой язык?

Элла неистово закивала, всё её тело ныло и кричало об этом, и Натт медленно вытащил свой — теперь уже насквозь промокший — палец и поднёс его ко рту Эллы. Протолкнул его обратно между её губ, и на этот раз Элла жадно всосала его внутрь, пробуя саму себя на всём его пальце.

— Видишь, какая ты влажная для меня, девочка, — сказал он. — Видишь, как твоё лоно изголодалось по мне. И, — он вытащил палец из её рта со скользким чмокающим звуком, — пока я буду наполнять его своим языком, подумай о том, что ещё ты могла бы пожелать принять в него.

Он имел в виду это, эту огромную выпуклость спереди на его штанах, и хотя Элла старательно её игнорировала, она ни на секунду о ней не забывала — и в этот момент сама мысль об этом была почти невыносимо возбуждающей. Почувствовать это внутри себя, огромное, набухшее и твёрдое, делающее её его собственностью, навсегда…

Но Натт снова стоял на коленях, облизывая губы, а теперь — Элла едва не закричала — скользил этим языком медленно и целенаправленно по ней. Исследуя, проникая, погружаясь глубже на этот раз — больше не влажный, грязный поцелуй, а самое настоящее, полномасштабное вторжение. Идя туда, куда не заходил ещё никто другой, глубоко, жёстко и мощно, насаживая её целиком на себя.

Там было тесно, полно и близко — больше, чем всё, что Элла когда-либо чувствовала там; она снова поскуливала, извивалась навстречу этому, даже когда раздвигала ноги шире, возможно, даже прижимаясь к нему в ответ. Желая быть пронзённой этим, взятой этим; и это казалось невозможным, это и было невозможно, это искажало границы правды и реальности. Сужая весь мир, до огромного горячего орочьего языка, наполняющего её, заявляющего на неё права, выпивающего её изнутри, пока её обезумевшее тело задыхалось, корчилось и молило о большем.

— О боги, о боги, — лепетал её рот, совершенно сам по себе. — О боги, Натт, о блядь, о пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Её голос становился опасно высоким, всё её тело опасно выгибалось, широко раскрытое, наполненное орком, растянутое до предела. Балансируя на грани столь отчаянной жажды, что она не могла быть реальной, этого не могло происходить на самом деле; его рот издал тёмный, удовлетворенный смешок, глубоко вибрирующий в ней, пока его язык сворачивался именно там, там, снова и снова, и снова, блядь, блядь…

Разрядка обрушилась на Эллу с яростной силой, сметая её мысли, её чувства, весь мир, и вместо этого захлёстывая её волна за волной неистовым, всепоглощающим удовольствием. Её рот кричал, тело бешено пульсировало навстречу языку, всё ещё находившемуся внутри, руки отчаянно вцепились в его волосы и плечи, возможно, даже притягивая его ближе, ближе; боги, как же он был хорош, он был всем.

Когда всё наконец утихло, она осталась тяжело дышать, дрожа всем телом. А Натт всё ещё был там, его рот всё ещё был между её ног, но теперь он снова казался мягким: его язык вернулся к вылизыванию и поддразниванию, вместо того чтобы вторгаться. И Элла смотрела, поражаясь, как её собственные руки опустились к этому лицу, приподняли его, лаская с такой нежностью, которая, казалось, принадлежала кому-то другому.