Тяжелые думы, словно свинец, навалились на сердце. Сон бежал от меня, как от огня; лежал я, пялился в закопченный потолок, силясь отогнать прочь черные видения. Ребята тоже места себе не находили, ворочались — особенно Сашка, которому эта война тоже не впервые, да и знакомых полегло немало. Лишь Петруха, не ведая душевных терзаний, уснул первым — захрапел этак лихо, да еще причмокивать во сне начал. Под его мерное бормотание, вопреки всем треволнениям, сморило и остальных.

А разбудил нас не рассвет, а визгливый, режущий уши вой сирены. В коридорах казармы поднялась суматоха, загрохотали сапоги — видать, не только нас, но и технарей тревога с послеобеденного сна сорвала. Дверь распахнулась, и на пороге, поправляя на ходу кобуру наплечную с верным револьвером, возник поручик Щербак, наспех застегивая куртку на меху.

— Семен, подъем! А, вижу, уже на ногах. Отлично! — выпалил он, не заходя внутрь. — Вооружайтесь, живо! Грузитесь на «Лешек» десантом, в походном порядке!

Он тут же исчез в коридоре, а я, не теряя ни секунды, рявкнул:

— Слышали, браты? В ружье!

Первым вскочил с койки, хватая винтовку. Собираться нам было недолго: снаряжение у каждого при себе, подсумки снаряжены, шашки на поясе, у меня — бинокль на груди. Все готово к бою, как учили.

Когда мы выскочили из казармы, ангары уже стояли распахнутыми, и оттуда, тяжело топая, выбирались три «Скомороха». У самого входа, склонившись над картой, толковали Солонина со Щербаком. Комбат, завидя меня, махнул рукой: мол, подходи, не медли.

— Кого режем, ваше высокоблагородие? — бросил я на бегу, поправляя винтовку за спиной.

— Боевой настрой — дело доброе, — хмыкнул подполковник. — Слушай задачу: тут в верстах ферма с полями, хат с десяток. Оттуда по нашим позициям артиллерия работает, житья не даёт. Пойдёте в поиск. Две машины — на прикрытии, на случай серьёзного наката супостата, а с третьей — прямиком к хутору на досмотр.

Я взглянул на карту, прикидывая путь: — Тут болотина, а по левую руку — лесной массив. Не выйдет ли так, что мы прямиком под жерла их пушек выскочим? Не положат ли нас там всех?

— А вот это, вахмистр, уж твоя головная боль, — отрезал Солонина. — Техника вам в усиление дана. Ваше дело — подойти скрытно, хаты досмотреть, а ежели встретят плотным огнём — «Скоморохи» в долгу не останутся. Их бомбарды домики эти в щепки разносят, любо-дорого смотреть. Всё, ступайте. До позиций вас подбросят, а там уж — на своих двоих. Выдвигайтесь живо, пока те черти пушки свои на новую позицию не укатили!

— По машинам! — гаркнул я, не теряя ни мгновения.

Подскочил к ближайшему «Скомороху», где уже возился у бронедвери поручик Щербак. Тот ловко юркнул внутрь, а я уцепился за холодный поручень, вскидывая тело на подножку. Оглянулся на своих: Алексеев, как верный пес, пристроился рядом, Егор с Ванькой облепили второй шагоход, а Петруха, не лыком шит, вскарабкался на третий.

— Держитесь крепче, братцы! — крикнул я, чувствуя, как под ногами задрожала вся конструкция. — Трясти будет — не приведи Господь!

Машины с лязгом тронулись, и я понял, что конная атака — сущий балет по сравнению с этой тряской. Шагоход шел размашисто, переступая через кочки и мерзлые рытвины, вздымая комья стылой земли. Ветер, колючий, зимний, тут же начал пробираться под бекешу, больно стегая по лицу. Я покрепче нахлобучил кубанку, пригнулся, вжимаясь в холодную броню «Лешки». Мысли о том, чтобы разжиться какими очками или шарфом, сразу отошли на второй план: впереди маячил хутор, и надо было не сорваться с этой железной спины, да не упустить момент, когда придет черед прыгать в снег.

Сейчас, пока мы летели навстречу вражьей артиллерии, я был лишь тенью, приросшей к механическому зверю, готовой в любую секунду спрыгнуть и развернуться в цепь.

Глава 9

Кабы за нами тогда гнались не «бочки», а «Скоморохи», ни за что бы мы живыми из переделки не вышли. У наших машин, во-первых, фары прикрыты бронированными шторками — в ночи подсветишь, а в бою не разобьют. Во-вторых, ходят они резвее любого скакуна! Всё из-за ладной конструкции базы: у японских «бочек» она тяжела да пряма, что твой утюг, да и «лёгкими» их назвать можно лишь с большой натяжкой — по весу да броне они к средним шагоходам ближе. А наш «Скоморох» — птица иная. По словам поручика Щербака, весу в нём и двадцати пяти тонн не наберётся, тогда как супостатская машина все тридцать пять тянет.

До позиции долетели споро. Слышно было сразу: артиллерия вражья всё ещё на месте, окучивает наши окопы. Да только не по нутру мне был этот их бой. Били три орудия, но как-то рвано, будто на снарядах экономили: сначала один выстрел, следом, с задержкой в пару секунд — ещё два, словно прилипали. И сдаётся мне, не для того, чтобы три пушки усмирить, прислали целое звено шагоходов. Ох, не к добру это.

— Ура-а-а! — встретили нас надрывными криками пехотинцы, едва наши машины из-за холмика показались.

— Ну, сейчас зададим жару! — голосили в окопах.

— Покажем япошкам силу русского оружия!

— Да здравствует тяжёлая кавалерия!

— «Скоморохи» прибыли — враги убыли!

Слушал я этот гвалт, и тошно мне становилось. Оно, конечно, боевой дух подымать нужно, да только глотки свои драть в открытую — верный путь к погибели. Враг наши машины ещё не узрел, а благодаря воплям этим — уже, почитай, предупреждён. Погубили наши ребята эффект внезапности, сдали все козыри раньше времени.

— Кто тут старший на позиции⁈ — рявкнул я, спрыгивая с «Лешки» на мёрзлую землю.

Взрывы гремели где-то впереди — супостат утюжил первую линию окопов, что укрылась на том склоне холма, а мы высадились аккурат позади второй, стоявшей на возвышенности. На мой окрик выскочил офицеришко лет тридцати: в солдатской шинели из грубого серого сукна, но с саблей и планшеткой, кои враз выдавали в нём благородное сословие.

— Я старший! — отчеканил он. — Подпоручик Северов, командир…

— Слушай сюда, Северов, — перебил я, не давая ему развернуться. — Короче: сколько у тебя людей на участке? Где ваши пушкари? Живо ко мне их офицера и карту местности! Будем разбираться, откуда эта сволочь по нам работает.

Я вгляделся в сторону вражеских позиций, прислушиваясь к ритму канонады.

— Вахмистр! Да вы, кажется, забываетесь! — вспыхнул подпоручик, побагровев от негодования.

На моё счастье, из кабины шагохода высунулся Щербак. Вид у него был такой, что всякое желание пререкаться у пехотинца пропало.

— Подпоручик, делай, что говорят! — рявкнул поручик. — Это — казачий особый отряд, у них все полномочия от подполковника Солонина! Не мешай работать, пока твоих людей в фарш не перемололи!

Северов глухо зарычал, зло сплюнул на землю и, скрипя зубами, выдернул из планшетки карту.

— Давно бьют? — спросил я, разворачивая чертёж и кивая на горизонт. — Дистанция до них версты три, не меньше. А бьют как-то… боязливо, с оглядкой. Странно всё это.

— Два часа как начали, ироды. Мы сразу же гонца в штаб отправили, да толку… Минут двадцать вели беглый огонь, два наших пулемётных гнезда в щепки разнесли, а после, видать, перекатились и теперь вновь издеваются, — недовольно поморщился Северов, с трудом разворачивая на ветру потрёпанную карту. — Вон на том холме, — кивнул он в сторону, — раньше опорный пункт моей роты стоял. Три линии траншей, всё по уставу! Да выбили нас оттуда ихние пушкари — били прямой наводкой, не давали головы поднять. По самим-то окопам, почитай, урон не великий, да только ни смены людям не провести, ни сухарей подвезти, ни патронов. Три штурма отбили, а как стемнело, пришлось на попятную идти, отходить. До самой фермы тут по полю верста будет. На этом поле две линии окопов: наши, брошенные, да ихние. Мы их из этих траншей выкурили, да занять не можем — только сунутся, мы их пулемётным огнём, а они по нашим позициям из пушек бьют. Так и стоим: они нас к этому пригорку притиснули, а мы их к ферме.

— А по артиллерии у вас что осталось? Да и силы людские каковы? — осведомился я, внимательно изучая карту.