По моим разумениям, соседи наши были верстах в двух, да просить у них подмоги — что в пустую бочку кричать: пушки у них в глубоком тылу, на четвёртой линии стоят. Коли и достанут хутор, то лишь на пределе своей дальнобойности, а там разлёт снарядов такой, что только ворон пугать.

— Две трёхдюймовки всего осталось, — горько усмехнулся подпоручик. — Боеприпасов — кот наплакал, выстрелов на десять, не более. Пушкари-то наши пристрелялись, каждый дом на той ферме знают, да вот беда — снарядов нет. А про людей… Слушай, вахмистр, какая тут рота? Восемьдесят душ осталось, и тех сменить некому. Патроны на пересчёт, только чтоб ответный огонь вести. Недавно приказ пришёл: занять ферму. Так я два десятка добрых молодцев в этом поле оставил — легли костьми, пока к своим траншеям отходили. Едва добежали, заняли, как по нам из пулемётов — только в грязь лицом, не шелохнуться. Ночью назад к холму и оттянулись.

— Понятно, — протянул я, задумчиво оглядывая стальных исполинов. — Сашка! Щербак!

— Ну что, надумали? — отозвался технарь, выглядывая из своей «Лешки».

— А если мы ферму эту к рукам приберём, да после запрос в штаб подадим на подкрепление, чтоб закрепиться на новых рубежах — сильно нас по головке не погладят? — спросил я, и у подпоручика Северова от такой дерзости челюсть отвисла.

— Да это же безумие! — вскричал он, едва оправившись. — В посёлке том полторы сотни самураев, три пушки, да ещё шагоход ихний! Этакая махина, ну, на цистерну похожая…

— А ты слушай сюда, — отрезал я, ткнув пальцем ему в грудь. — Прислали нас сюда для подавления артиллерии, которая весь сектор в страхе держит. А дальше — дело техники. Наша маневренная группа столь лихо развивает успех, что мы заходим на плечах отступающего врага прямиком вглубь его обороны и закрепляемся там. А ты, как единственный уцелевший офицер роты, принимаешь смелое решение: ввести людей в посёлок и занять окраину. Тем самым ты, почитай, и выполняешь тот недавний приказ о переходе в наступление.

Я глянул ему прямо в глаза, не терпя возражений:

— Чем сидеть тут и получать тумаки от ихней артиллерии, лучше ворваться на ферму. Японцы, конечно, попробуют вас оттуда выковырять — сила-то у них есть, — да только мы тремя нашими «Скоморохами» зададим им такого жару, что мало не покажется. Ну, понял меня, подпоручик?

Подпоручик лишь молча кивнул, признавая правоту моих слов. Порешив на сем, я подозвал Щербака. Поручик сноровисто спрыгнул с брони, вытянул из полевой сумки карандаш с блокнотом, а я присел на корточки и принялся чертить схему прямо на мёрзлой маньчжурской земле.

— Смотри, Сань: вот холм, вот здесь ихняя артиллерия окопалась. План таков: сначала бьём по их позициям. Северов, сколько там у тебя выстрелов на орудия осталось? Десять? Отлично. Пускай в беглом темпе всё до единого по хутору высадят. Как раз в это время наши машины на рубеж огня выйдут. Распределяй их сам, но одна мне нужна по центру — на ней мы прямиком к ферме рванём.

Я провёл линию, обозначая маршрут:

— Как пушки смолкнут — шагоходы должны тут же начать поливать хаты свинцом, пускай работают накрест. Я со своими на центральной машине — напролом! Как только первую линию окопов перемахнём, да враг почует, что накат пошёл — пускай шагоходы торпедами по домам добавят. Сложите к чёртовой матери их огневые точки! Ворвёмся на хутор, зацепимся, завяжем бой.

Щербак нахмурился, глядя на нарисованный мной расклад: — А машину не боишься угробить? Там ведь пушки, да и «бочка» ихняя притаилась…

— А чтоб не потерять, — отрезал я, — как только мы вражью линию перескочим, левый шагоход — за нами! Мы начнём прицельно из пулемётов работать, а правый — прикрывать, издали постреливая. Подпоручик, поднимай свой взвод с левого фланга, в бой за машинами. Окопы не занимать, пускай рысью бегут до самых строений. Вас справа наша «тушка» прикроет — супостату будет куда сподручнее нас отлупить, чем по бегущей пехоте огонь вести. А левый шагоход вас с фронта поддержит. Саня, скажи стрелку: пусть отработает на все рубли. Задача — вскрыть оборону и завести пехоту в посёлок. Как левый зайдёт, правый пусть свою группу подтягивает. Центральная на окопах останется — прикроет отход, ежели прижмёт. К ночи мы машинами уйдём, а ваши пушкари пусть на холм подтянутся — оттуда прямой наводкой все подходы к ферме простреливать будут.

Я разровнял сапогом схему, стирая чертежи с земли.

— Всё, господа, разбор окончен. Северов, десять минут на готовность. Выходим на позиции, как только первые снаряды наших трёхдюймовок над фермой запоют. С Богом!

Едва Северов припустил к своим пушкарям, я обернулся к поручику, вглядываясь в далёкую линию горизонта.

— Вот оно что, понял я теперь, чем япошки нас мурыжат! — промолвил я, прищурившись. — Они одно орудие пристреливают, а вторым и третьим — видимость беспокоящего огня создают. Оттого и паузы в стрельбе, а не слитный залп. Сейчас они пристрелку завершат, поправки снимут — и начнут бить точечно, вышибая всё, что торчит. Недаром ведь наши пулемётные гнёзда первыми под раздачу попали — это они так прицел выверяли.

Ухмыльнувшись собственным догадкам, я зашагал к своей машине. Поручик нагнал меня у самого шагохода.

— Послушай, вахмистр, — с любопытством спросил он, первым ловко взбираясь на броню, — ты, часом, академий никаких военных не оканчивал? Расклад-то составил весьма недурной.

Я отмахнулся, усаживаясь на холодную подножку и перехватывая винтовку:

— Воевал много, а академий в глаза не видывал. Я и школу-то толком не докончил. Война — она, брат, получше любых профессоров учит. В академиях-то всё к войнам прошлым готовят, да заумные стратегии плетут, а на моём уровне оперативного простора — тут ум не в формулах, а в хитрости житейской. Чтоб врага насквозь видеть, да шаг его наперёд просчитать, иного и не надобно.

Интересно было бы послушать, как бы стал разыгрывать эту партию какой-нибудь кабинетный профессор, привыкший, что линия обороны — это полнокровная рота в две сотни штыков, а за спиной стоит батарея из шести орудий, да снарядов — хоть пруд пруди, хоть пятьдесят штук на задачу выкладывай. Да только те учебные лакированные картинки с действительностью нашей, окопной, сроду не сходятся.

В нынешнем же нашем положении расчёт простой, да суровый: сперва артиллерией подавить их передовых наблюдателей, а под прикрытием этого редкого огня выводить «Скоморохов» на позиции да начинать движение, прижимаясь к разрывам своих же снарядов. Ежели прикинуть на глазок зону поражения — выйдет эдакий эллипс, как сказали бы мудрецы из академий. Наложишь его на японские хаты да траншеи — и сразу видно, где их артиллерия огрехи допускает. К той зоне на триста-четыреста сажен подойти можно, а как только канонада поутихнет — двигать вперёд, уже под прикрытием наших пулемётов. Вся суть в том, чтобы передавать задачу от оружия к оружию: враг не должен головы поднять под плотным огнём, пока наша пехота не выйдет на дистанцию верного выстрела.

Почему же в пекло первым лезу я? Ответ прост: опыта в таких делах у меня за плечами достаточно. С револьвером в одной руке, с шашкой в другой — я сумею на себя внимание супостата отвлечь, а ежели совсем прижмут к земле — «Скоморох» сзади подсобит, выжжет всё свинцом. Нам с Алексеевым предстоит первыми «прощупать» вражью линию своими телами, и тут решают не стратегии, а наглость, опыт да звериное чутье. Быть может, и переоцениваю я свою удаль, да только внутренний голос, что ещё ни разу не подводил, твердит мне твёрдо: здесь и сегодня я свою голову не сложу.

— Начинается! — крикнул я, когда воздух над головой разрезали тяжёлые хлопки наших трёхдюймовок, притаившихся верстах в семи сотнях позади.

Работали пушкари с укрытых площадок, чтоб ответным огнём не накрыло — да только с двумя-то орудиями против японских батарей много не навоюешь. Кто-то там у супостата смышлёный сидел, небось, иностранные советчики лад давали, как нам жизнь попортить.

— Ну что, с Богом! — отозвался Щербак.