Ответ последовал без промедления. Японец, выбрав удобную позицию, с ходу угостил нас с главного калибра. Трёхдюймовка рявкнула так, что в ушах заложило, и я воочию наблюдал работу их новомодного механизма отката: ствол с лязгом ухнул назад, на землю с звоном брызнула гильза, а заряжающий уже споро тянул новый снаряд из укладки.

Наш «Скоморох» принял гостинец на щит. Защита вспыхнула яростным голубым пламенем, очертив невидимую полусферу, и тут же, под колоссальным давлением, окрасилась в тревожный фиолетовый цвет. Зрелище, скажу я вам, завораживающее, да только смертельно опасное: щит удержал лишь то, что летело в лоб, а осколки, не попавшие в купол, веером впились в землю перед машиной, выбивая из неё сухие фонтанчики пыли и острые, как иглы, щепки.

Щербак, видать, рассудил, что вступать в прямой «размен» с этой махиной — затея гиблая, и быстро отвёл «Скомороха» за угол здания. Похоже, поспешил на выручку левому флангу, где перестрелка разгоралась всё яростней — наши там на пулемётные гнёзда нарвались. На центральном направлении я остался один, как перст, да только в одно лицо против «Бочки» не навоюешь — не дурак я, чтобы под пулемётные очереди лезть. Дождался, пока враг не вывалил на улицу всей тушей, и сиганул вправо, в узкий проход.

Вслед мне застучали винтовки. Видать, японцы, почуяв безнаказанность, решили пострелять для куражу, да вот метких стрелков среди них не оказалось. После того, как по ним наши крупнокалиберные пулемёты прошлись, ручонки у многих ходуном ходили — палили они больше для того, чтобы собственный страх унять. Психология солдатская, она простая: не стреляешь — так страх тебя в узлы вяжет, особенно когда рядышком товарищи в пыль валятся, сражённые пулей аль осколком. Впрочем, это всё больше на новичков действует, а бывалые… бывалые не стреляют, они выжидают.

С правого фланга наш «Скоморох» только-только приближался к селению. Подавляющим огнём из пулемёта он надёжно укрывал пехоту, что цепью тянулась следом, однако снаряды ложились невпопад: большая их часть вязла в ближних избах, а до улицы и дворов долетали лишь случайные осколки, японцам — что слону дробина. Те, не теряя времени, уже перекатывали во двор свою пушку, норовя ссадить наш шагоход прямым попаданием, да только на беду их я тут как тут объявился.

Десяток, нет, целая дюжина! Двенадцать узкоглазых, и четверо из них в оглобли впряглись, пушку волокут. По приземистому силуэту я враз признал их «Тип-31», калибром семьдесят пять миллиметров. Мы-то по привычке трёхдюймовкой кличем, хоть калибр у них и подгулял. Впрочем, у этих азиатов всё, почитай, меньше, чем у людей.

— Мордой в землю! — зычно гаркнул я, хотя нутром чуял: остальные восьмеро, что при карабинах, приказу не внемлют.

Да на то и револьвер у меня в руке, да и позиция — что надо, преимущество в моих руках. С ходу, без раскачки, я к ближним рванул: одного шашкой — раз! — по самой шее с отмашки полоснул, да так, что голова, словно перезрелый подсолнух, с плеч скатилась. Второй, пулю схлопотав, только заваливаться начал, а я уж сквозь его тело шагнул, пока прочие супостаты винтовки вскидывали, застигнутые врасплох.

Японцы, в рукопашную со мной бросаться не стали, видать, смекнули, что их винтовки супротив шашки лишь на дистанции подмога. Посему пришлось мне самому на сближение идти — благо, сбились они в кучу, почти строем встали.

Орут что-то на своём, а я, прикрывшись телом первого их дружка, прямо в гущу второй пары врезался. Шашкой винтовку сбил, в сторону увёл, да тут же коротким ударом снизу вверх по лицу полоснул. Кисть довернул — и тут же рубящим влево следующего достал. К той поре мой «щит» обмяк, сил держать его не осталось, я его ногой оттолкнул — и сразу наган вскинул.

Мой выстрел опередил врага. Пехотинец в мою сторону оружие вскинул, да я успел нырнуть, на колено припав. Моя пуля ему в живот вошла, а его выстрел мне кубанку с головы снёс. От грохота в ушах зазвенело — будто из пушки в упор пальнули, кроме резкого, противного писка ничего не слышу. Сознание от боли в голове поплыло, да только дело моё не кончено: оставшаяся троица, зубы скаля, уже винтовки на меня наводит.

Пришлось кувырком вперёд уходить. Испачкаю бекешу, ну и пёс с ней — жизнь нынче дороже! В кувырке шашкой ногу одному из пушкарей подсёк — нечего рядом крутиться. Остальные, видя такое дело, пушку бросили, ящики со снарядами побросали, начали винтовки за спины срывать, да зря — охрану их я почти всю порешил.

Супостаты, сгоряча выпалив, угодили лишь в сырую землю и теперь лихорадочно дёргали затворы, пытаясь дослать патрон. Один же, видать, самый отчаянный, выхватил длинный штык-нож и, издав гортанный крик, бросился на меня. Я встретил его коротким уколом снизу, в самую требуху. Япошка напоролся животом, как на вертел, я же, крутанувшись волчком, дёрнул шашку из его бренного тела и, не теряя инерции, с размаху одарил остальных. Добрая сечка вышла, знатная! Каждый под мою сталь попал: кто руку подставить успел, прикрываясь от удара, а кто грудью навстречу напоролся. Силы-то в моих руках не занимать, а коли мочи не хватает — так я её дурью, удалью молодецкой замещаю. А дури-то в голове, признаться, куда больше, чем жильной силы.

От замаха меня чуть не на полкорпуса развернуло, зато узкоглазые, помятые да порезанные, посыпались на землю, как перезрелые яблоки. Остались только пушкари, да тех я с нагана угостил, не дожидаясь, пока придут в себя. Сближаться с ними не стал — рука с шашкой отозваться начала, нехорошей судорогой стянуло. Ох, не везёт мне в эту кампанию! Ещё с тех пор, как по дурости пушку шагохода в одиночку тягал, так и маюсь: стоит лишь малость с излишком приналечь, как мышцу сведёт, и рука долой.

Вражья трёхдюймовка так и застыла посреди двора, а вокруг — лишь стоны раненых да мёртвая тишина. Проверил: в стволе пусто, они её, видать, пустышкой перекатывали. Зато рядом ящики я приметил, а в них — снарядов штуки четыре. Полагали, видать, что сего хватит, чтобы нашего «Скомороха» в щепы разнести. А ежели рассудить здраво — и впрямь хватит. Только пушка-то их без лафета нормального, с рук, так сказать, будет — при выстреле скакать станет, как бешеный зверь. Всякий раз по новой наводить придётся, а лучше и вовсе после каждого залпа перекатывать, а то наши артиллеристы, люди тёртые, вмиг засекут место, откуда дымок пошёл, и закидают так, что мало не покажется.

— Эх, раззудись плечо, развернись рука! — прорычал я сквозь зубы, пряча шашку в ножны, а наган — в сумку.

Вдавился плечом в станину и в одиночку, на жилах, попёр эту махину. Ох и тяжела, бестия! Фунтов триста, не меньше, в ней наберётся. Слава Богу, колёса у лафета целы, крутятся, а то пришлось бы на горбу корячиться. Выкатил я её аккурат к проходу, поставил посерёдке, чтоб стволом она прямо на центральную улицу глазела — самое то для «Бочки» будет.

Сбегал следом за ящиком со снарядами, подволок поближе к позиции. А рука правая, иродова дочь, совсем занемела, словно не моя стала. Бекеша вдруг тяжелее пуда показалась — скинул её в грязь, чтоб не стесняла, следом сумка да винтовка полетели. Кубанка, видать, так и валяется где-то в жиже простреленная. Обошёлся одной рубахой на голо тело, да в штанах с сапогами остался — так сподручнее.

Снаряды японские — сущие игрушки, ежели с нашими сравнивать, да и калибр-то пожиже. А механизм у пушки чудной: вместо нашего привычного клинового затвора — поршень. Да ничего, я и не с такими «иностранками» дело имел! В бытность свою на Балканах, у турков каких только орудий не видывал — и французов, и англичан, и немцев. Мы там, считай, со всей Европой повоевали, хоть и значилось в бумагах, что лишь с султановыми людьми бодаемся.

Зарядил я пушку, прицелился, да и затаился в тени лафета, сжимая в руке третий револьвер. Ждать пришлось томительно долго — время, словно деготь, тянулось. Там, на другом конце поселка, оба наших «Скомороха» вовсю окучивали японские гнёзда: два пулемёта в ответ огрызались, да пушка вражья разок-другой ухнула — видать, супостаты тоже на прямую наводку вышли. А вот справа шум боя поутих, стихло всё. Не пойму, то ли наших подавили, то ли они всех побили, а может, японская пушка, что их там ждать должна была, — так это ж моя добыча, я её нагло увёл!