— Если я станцую твой танец, они поймут, — объяснила я. — Они уже заметили мою ошибку. А если почувствуют предательство, могут сделать со мной что-то гораздо хуже.

— Это риск, — признал он. — Но твой народ знает: если магия обряда нарушится, всех ждёт катастрофа.

По позвоночнику пробежал холод, и из груди вырвался кашель. Я согнулась, вся горя и дрожа, вспоминая, что он сказал мне в ночь нашей первой встречи. Когда приступ прошёл, голос остался хриплым.

— Скажи мне правду. Какова цена обряда?

— Танец стоит тебе души. Неужели те, кто танцевал до тебя, не знали правды? Ты танцуешь какое-то время. Постепенно у тебя вырывают кусочки души и используют их, чтобы держать разлом запечатанным. А потом ты умираешь. Ты ведь уже чувствуешь это, правда? Как силы уходят из тела. Кашель. Кровь. Тебе нужен новый танец, Газель. Такой, который не будет красть твою душу и питаться тобой.

— Жертва благородна, — повторила я привычные слова, хотя они уже начали терять прежний блеск.

— Только не тогда, когда тебя обманом заставили поверить в ложь. Тебе внушают, что танец благороден, что потерять душу — достойная цена за тех, кого ты спасаешь. Но ты всего лишь марионетка, живущая ради их лжи, пока они получают выгоду от того, что ты теряешь самое дорогое. Позволь мне помочь. Позволь показать другой путь. Такой, который позволит тебе жить.

С каждым шагом он приближался, и от одного его присутствия у меня дрожали руки и ноги. Я заставила себя заговорить:

— И всё же ты предлагаешь мне сделку и заставляешь подписывать её кровью? Это не делает тебя лучше, особенно если ты добиваешься свободы. Наши цели противоречат друг другу. Откуда мне знать, что Пустые, которыми ты правишь, не начнут творить свои проказы? Что вы не подчините нас себе и не разрушите город, который почти всегда жил в мире?

Он положил ладонь на крышку пианино. Когда заговорил, голос был тихим и опасным.

— Никак. И у тебя нет ни одной причины мне доверять. Но выбор всё равно придётся сделать.

Меня зацепила именно эта честность.

— Научи меня танцу.

ГЛАВА 10

Он ответил не сразу, но внутри него что-то изменилось: глаза сузились, плечи напряглись, будто он решал, правда ли я говорю. Словно даже получив то, чего хотел, всё ещё не был уверен, стоит ли мне верить. И тогда я поняла, какая у меня власть — я давала ему надежду. Он рассчитывал, что я сдержу слово.

Эйрен повернулся к пианино и неспешно пошёл обратно. Я смотрела на его высокую фигуру, на то, как свет свечей выхватывает линию челюсти и тут же снова прячет её в тени. Было почти обидно осознавать, что всю жизнь я училась владеть своим телом, заставляла его снова и снова повторять движения, пока танец не стал даваться без усилий. Но управлять собственными чувствами я так и не научилась. Как и желанием другого человека. Оно жило внутри — непривычное, неудобное. Мне было легче, когда его взгляд больше не был прикован ко мне, и в то же время хотелось снова вернуть его внимание. Это противоречие — хотеть и одновременно не хотеть — было мне совершенно непонятно.

— Ты уже умеешь закрывать разлом, — сказал он, садясь на скамью перед пианино. — Ты всю жизнь учила этот танец, а новый станет его полной противоположностью. Всё, что тебя учили запечатывать, теперь придётся научиться открывать. — Его руки легли на клавиши. — Тело будет сопротивляться. Мышечная память станет возвращать тебя к старому танцу, но тебе придётся научить и разум, и тело сопротивляться этому.

Я кивнула.

— Я уже давно не учила ничего нового.

Его зелёные глаза встретились с моими.

— Ты создана для этого. В этом и заключается жестокость того, что они сделали. Они взяли единственного человека в мире, способного разрушить их ложь, и научили тебя эту ложь поддерживать. Они растратили тебя впустую. — Его челюсть напряглась. — Этого я им простить не могу.

Я ещё не была уверена, что верю ему. Но его слова что-то во мне перевернули. Я привыкла, что на меня смотрят, но никто никогда не говорил о моей ценности иначе, чем через жертву. А в его словах слышалось что-то большее, и мне вдруг захотелось, чтобы он отвёл взгляд. Я не привыкла, что меня видят. Что я могу быть кем-то ещё, кроме орудия.

Словно поняв, Эйрен взял первый аккорд. Звук прошёл сквозь меня, будто ладонь легла вдоль позвоночника. Вместе с ним пришло и притяжение — тот же зов, которым в первый раз он заставил меня подняться на ноги. Моё тело потянулось ему навстречу — жадное, предательское, изнывающее.

— Помни, я тебя не заставляю. Ты сама делаешь выбор. Музыка может ощущаться как принуждение, но поддайся ей. Не сопротивляйся. Ты всё ещё управляешь собой.

Он снова заиграл, и я закрыла глаза. Никогда ещё я не учила танец таким странным способом. Обычно мне показывали движения, а не предлагали почувствовать их через музыку. Моё тело сделало то, что делало всегда: сжалось внутрь, собралось, склонилось к земле, как меня учили с детства. Закрыть. Запечатать.

Музыка оборвалась. Я споткнулась, резко вынырнув из этого состояния, и распахнула глаза.

— Нет, — сказал он. — Это печать. Почувствуй, куда тело само переносит вес. Внутрь. Вниз. А этот танец — его противоположность. Вверх, наружу, раскрыться.

Он поднялся со скамьи и пересёк сцену, направляясь ко мне. С каждым его бесшумным шагом пульс учащался, пока он не остановился так близко, что холод между нами исчез. Вино, пряности, яркая цитрусовая нотка, а под ними — что-то более древнее.

Чтобы смотреть ему в глаза, мне пришлось запрокинуть голову.

— Подними руку, — велел он.

Я подняла.

Его рука двинулась следом за моей. Он не поправлял её, лишь повторял движение. Пальцы зависли в волоске от внутренней стороны запястья — так близко, что тонкие волоски на коже приподнялись навстречу прикосновению, которого не последовало. Я чувствовала его тепло, словно невыполненное обещание. Я помнила тяжесть этой ладони: в ночь, когда я подписывала сделку, он накрыл ею мою руку, и тело не забыло этого ощущения.

Дыхание стало поверхностным. Он так и не сократил крошечное расстояние между нами, хотя мне этого хотелось, но произнести такое вслух я не могла.

— Вот здесь. — Его рука медленно поднялась выше, следуя в воздухе вдоль моей руки, плеча, шеи. Ни разу не коснулась. Всегда оставался этот крошечный зазор. Возле талии он остановился, и призрачное ощущение его прикосновения оказалось настолько явственным, что всё тело само подалось к нему.

— Твой центр здесь, — сказал он. — Не в ступнях. Позволь ему вести. Всё остальное последует за ним.

Его голос стал тише, словно речь шла уже не только о танце. Теперь это было о доверии, о связи, которая постепенно возникала между нами.

— Повернись, — пробормотал он.

Я повернулась, заставляя тело двигаться вопреки привычке. Раскрылась, потянулась наружу, и на одно странное, невесомое мгновение движение не принадлежало ни мне, ни пианино, которое могло бы мной управлять. Это было нечто совсем другое, родившееся в пространстве между нами. В нём была магия — в этом я не сомневалась. Из меня вырвалось мерцание, новое ощущение, сила, к которой я прежде никогда не прикасалась.

И тут начался кашель.

Он без предупреждения вырвался из груди и согнул меня пополам. На языке появился знакомый медный привкус. Я отвернулась от Эйрена, сгорая от стыда, и прижала ладонь к рёбрам, будто могла удержать себя от распада.

Когда приступ прошёл, Эйрен уже отступил, но внимательно наблюдал за мной. Сначала мне показалось, что на его лице недовольство, но в пронзительном зелёном взгляде читались страх и раздражение. И, кажется, направлены они были не на меня. Следующие слова это подтвердили.

— Вот что они у тебя забрали. И будут требовать ещё, пока от твоей души ничего не останется.

— Это жертва… — начала я.

— Это воровство, — жёстко сказал он. Резко развернувшись, он вернулся к пианино, и в нём появилась какая-то решимость. — Этот танец должен спасти тебя. Исцелить тебя.