И снова возникло это ощущение — будто я стою перед ним обнажённая, прозрачная, будто он читает мои мысли, — а его тревога целиком и полностью направлена на меня. Не на танцовщиц, не на тех, кто жил в Священном дворце, не на сам город. У меня никогда такого не было: человека, который заботился бы обо мне просто потому, что я этого достойна.

Я отвернулась, не зная, как реагировать, и кожа покрылась мурашками под его взглядом. Всё и без того было непросто, а новые чувства, которые он во мне пробуждал, только всё усложняли.

К счастью, он начал играть. Мелодия была медленной, завораживающей, но я заставила тело поддаться ей и двигаться — медленно, уверенно, делая всё наоборот тому, чему меня учили. Годы мышечной памяти и привычных движений пришлось отбросить. И вдруг музыка словно исчезла совсем, осталось только движение.

Он снова оказался рядом, поднимал руки, показывал, повторял за мной. Отсчитывал шаги. Мы двигались как одно целое, оставаясь всего в нескольких дюймах друг от друга, не касаясь — только танцуя. Вместе мы прошли всю сцену, рядом и всё же порознь. Меня пугало то, что мы делали, мысли, которых у меня никогда прежде не было, движения, которых я никогда не исполняла.

В центре сцены мы остановились, тяжело дыша. Моя ладонь зависла прямо над его сердцем, а его — ниже, возле моей талии. Достаточно было сделать всего один шаг, чтобы оказаться в кольце его рук, прижаться к нему. Ведущая Танцовщица не должна хотеть такого. Это были искушение и желание, томление девичьих лет, внезапно нахлынувшее бурным потоком. Я думала, что давно вытравила из себя всю эту тоску танцами.

Его взгляд опустился к моим губам, он склонил голову, а я подняла лицо навстречу. Но он отступил.

Холод мгновенно хлынул в пространство, где только что был он, и эта потеря ощущалась как оборванная нота, не успевшая разрешиться.

Руки безвольно опустились вдоль тела, пока он отходил, словно до этого я находилась под чарами. Сердце яростно колотилось о рёбра. Но кашель исчез. Даже позыв пропал. Я попыталась собрать затуманенные мысли, ухватиться хоть за что-нибудь, что могло бы оправдать моё поведение, позволить сбежать от происходящего и от хаоса смятения, разрывавшего меня изнутри.

— Мне нужно идти, — сказала я. — Пока меня не хватились.

Он ничего не ответил, только взмахнул рукой, указывая путь обратно. Я бросилась прочь, сбежала по ступеням и стала пробираться между рядами кресел. И лишь когда вошла в проход, до меня донёсся едва слышный шёпот его голоса:

— Возвращайся скорее.

ГЛАВА 11

Только когда я вернулась в камеру и камни сомкнулись за моей спиной, я поняла, что натворила. Я выучила первые движения его танца, но о моей проблеме мы так и не поговорили. Эта мысль должна была не давать покоя, не позволить уснуть, но усталость оказалась сильнее. Впервые за долгое время я спала глубоко, пока меня не разбудил скрип железа.

Я села, не сразу понимая, где нахожусь. Волосы растрепались пушистым облаком вокруг лба и плеч. Я ненавидела, когда меня видели такой — словно у меня отняли всё: свободу, достоинство, право выбора.

Появилось суровое лицо командира Тиберона. Он отступил и распахнул дверь камеры, ключи зазвенели в замке. Бетта проскользнула мимо него и кивнула мне.

— Идём, Газель. Условия изменились.

Я поднялась, не сводя с него глаз.

— Что изменилось? Что вы собираетесь со мной делать?

Он нахмурился.

— После второго убийства, совершённого тем же способом, мы сомневаемся в твоей причастности. Если только у тебя нет сообщников. — Пауза прозвучала как ещё одно обвинение. — Ты вернёшься к обязанностям и продолжишь танцевать, но тебя будут сопровождать из комнаты и обратно, а всё остальное время держать под замком, пока мы не поймаем убийцу.

Надежда вспыхнула и погасла за один вдох.

— Значит, теперь вы мне верите.

— Газель, — сразу же мягко одёрнула меня Бетта.

Я поняла, чего она хочет. Чтобы я была благодарна, послушно выскользнула мимо него, будто сама была виновата, и поблагодарила за свободу после того, как он же и запер меня в этой камере.

Я вышла, прижимая к себе свёрток с одеждой, внутри которого спрятала книгу. Я промолчала, пока Бетта вела меня наверх, в залитые светом коридоры. Она сжалилась надо мной и сразу отвела к купальням, над которыми вместе с паром поднимался аромат благовоний.

Священный дворец построили вокруг природных купален. Их было две, обе тёплые, и над камнями клубился пар. Сами камни сохранили, только отполировали, а вокруг возвели колонны и низкую стену. Обычно по утрам горный туман скрывал вид, но сегодня воздух был чистым, и передо мной открывались ступени города. Внизу теснились башни и крыши со шпилями.

За ними, уже не видимые отсюда, находились городская площадь и другие здания. Там шумели рынки, где шла бойкая торговля, а через долину тянулось огромное синее озеро, прежде чем снова исчезнуть среди гор. Каждую весну, когда таял снег, оно выходило из берегов.

За городскими постройками начинались травянистые холмы, покрытые виноградниками и фруктовыми садами. Дальше город кольцом окружали горы, одновременно запирая нас внутри и защищая. Чужаки приезжали сюда редко, а если и приезжали, то только те, кому хватало смелости отправиться в путь в тёплые летние месяцы.

— Полежи в воде, — велела Бетта. — Я распоряжусь, чтобы тебе принесли чистую одежду.

— А еду? — спросила я. Голод уже болезненно грыз живот.

— Пришлю вместе с одеждой.

Бетта уже собиралась уйти, но у арки остановилась и оглянулась. Её тёмные глаза задержались на мне так же, как у могилы и потом у разлома. А затем она исчезла в коридоре.

На мгновение зрение затуманилось, в воздухе повис запах сгоревших благовоний. Я кашлянула и повернулась к купальням, удивившись, когда увидела Верену — она уже сидела в воде. Наверное, знала, что я приду. Время утреннего омовения, молитв и ранней трапезы давно прошло. Она должна была быть на тренировке, а не здесь.

Я разделась, сложив одежду и одеяла в углу. После тюрьмы я чувствовала себя грязной, будто вся кожа была содрана. И всё ещё хранила свою тайну: время, проведённое в скрытом мире между камнями, и танец с ним, продолжавшийся всю ночь. Погружаясь в воду, я думала, стоит ли рассказать ей.

— Что происходит? — спросила я тихо, хотя мы были одни.

— Ещё одна смерть, — глухо ответила Верена. — На этот раз весталка. Не помню её имени, она работала на кухне. Утренняя трапеза задержалась, а потом начались крики. Её нашли там, кровь смешалась с едой. Это было ужасно.

— Ты видела? — Я коснулась горла пальцами.

Верена кивнула.

— Теперь я понимаю тот ледяной ужас, который ты, наверное, почувствовала, когда нашла Мать Разлома. Там тоже были слова, написанные кровью, и повсюду символы.

Я взяла флакон с маслом и начала втирать его в кожу.

— На что были похожи символы?

— На перевёрнутый ромб, а над ним что-то круглое, с острыми выступами, как шипы. — Она взглянула на меня. — А что?

— Похоже на то, что видела я, — пробормотала я. Полную луну, окружённую шипами, вполне можно было описать и иначе. — Думаю, кто-то делает это намеренно.

— Конечно намеренно. Нас убивают одну за другой. Оставляют послание. Это демоны. Каким-то образом они нашли выход, а разлом не так надёжно запечатан, как мы думаем.

Внутри скрутился страх.

— Но Мараид сама обошла весь зал. Она подтвердила, что печати держатся.

Верена прищурилась.

— Может, она солгала.

Я сжала губы.

— Это невозможно…

— Правда? Поэтому я и попросила её научить меня. А ей сама эта мысль явно не понравилась.

— Потому что ты её оскорбила.

— А ты бы не оскорбилась, если бы тебе пришлось готовить кого-то на своё место Ведущей Танцовщицы?

— Я… — Я замолчала, потому что знала: оскорбилась бы.