Утром седьмого дня атмосфера во дворце изменилась. По коридорам поползли шёпоты. Тени задрожали. Босые ступни торопливо зашлёпали по камню, юбки зашелестели, словно ветер в поле. В город приближалась гостья, которая собиралась почтить Священный дворец своим присутствием.

Священная Мать.

Она поднялась выше всех ступеней, какие мы знали. Не Мать Разлома, а нечто более древнее, почти королева; говорили, что она способна владеть магией разлома без помощи танца. Весть дошла до неё, и она спустилась с горных высот, чтобы помочь нам справиться с бедами.

Танцовщицы собрались на смотровой площадке, вытягивая шеи, чтобы разглядеть процессию, петлявшую по городским улицам. Знамёна, дым благовоний, паланкин за белыми занавесями. Меня охватило беспокойство, тело похолодело, словно где-то внутри распахнулось окно. Я прижала ладонь к сердцу, убеждая себя, что всему виной горный воздух.

Я держалась позади остальных с неприятным привкусом во рту, пока вдруг не поняла одну простую вещь. Я была одна. За спиной не стоял Страж, за мной не следила весталка. Все настолько увлеклись прибытием Священной Матери, что никто не обращал на меня внимания.

Я двинулась раньше, чем успела осознать, что делаю. Пальцы скользнули по каменной стене, пока я поднималась по винтовой лестнице туда, где находились покои Матери Разлома. Они занимали отдельный этаж — комната располагалась на выступе, а из окна открывался вид на весь город. Самые роскошные покои во дворце. Танцовщицам запрещалось подниматься по этой лестнице, запрещалось приходить сюда. Если бы голосование состоялось — а теперь я уже не надеялась на это, — эти покои достались бы мне.

Но я никогда не позволяла себе представлять будущее без танца. Учить других не доставляло мне радости, потому что радость заключалась в самом танце — в том, чтобы сливаться с ним воедино, чувствовать, как магия взмывает вместе с каждым движением. Перестать танцевать было бы всё равно что лишиться конечности. Но если я не выясню, кто нас убивает, выбирать мне всё равно не придётся.

У двери я остановилась, прижав ладонь к дереву. Неужели я действительно собираюсь это сделать? Нарушить неприкосновенность её покоев? И что я вообще надеялась найти по ту сторону? Я собрала остатки мужества и повернула ручку. Не заперто. Хоть в этом повезло.

Я вскрикнула прежде, чем успела сдержаться, и тут же зажала рот обеими руками, надеясь, что толстые ковры поглотили звук.

Комната была разгромлена. Мать Разлома никогда не оставила бы её в таком виде. Постельное бельё сорвали с кровати, матрас вспороли, и в воздухе до сих пор кружились отдельные перья. Шкаф опустошили, одежда валялась повсюду, а дерево покрывали глубокие зарубки, словно кто-то искал полость, потайной проход или скрытую дверь. Только занавески выглядели как прежде: они колыхались от лёгкого ветра у распахнутого окна с разбитым стеклом.

Кто это сделал? Тот, кто её убил? И если да, что он искал? И нашёл ли?

Я знала, что должна обо всём доложить, и в то же время прекрасно понимала: подозрение снова падёт на меня. Я быстро вошла, оставив дверь приоткрытой, и принялась искать, хотя сама не знала, что именно надеюсь найти. Ни бумаг, ни записей здесь не было, а все очевидные тайники уже кто-то проверил до меня.

Я прошла в примыкавшую умывальную комнату, и по коже поползли мурашки, будто где-то рядом со мной притаился охотник. Здесь всё было аккуратно, чисто и нетронуто. Возле купальни стояла корзина с полотенцами. Я опустилась на колени и стала разворачивать их одно за другим. Руки дрожали от страха и чувства вины, а я всё прислушивалась, не раздадутся ли наконец шаги.

Но в корзине были только полотенца. И больше ничего. Я откинулась на пятки, лихорадочно соображая. Здесь ничего не было. Я уже начала сомневаться, было ли здесь вообще что-то. Надежда найти хоть какую-нибудь зацепку оказалась напрасной.

Когда я поднялась, то наступила на подол юбки и споткнулась — ткань порвалась. Наклонившись посмотреть, насколько сильно, я провела пальцами по каменному выступу, и что-то поддалось с тихим скрежетом.

Один из камней возле купальни сдвинулся, и под ним открылось небольшое тёмное углубление.

Сердце заколотилось, и я опустилась на колени. Внутри лежала шкатулка. Осторожно вытащив её, я обнаружила там свиток. Руки задрожали, когда я взяла его. Неужели именно это искали, когда разгромили комнату?

Расстегнув застёжку, я развернула свиток и увидела перед собой список имён.

Нет. Не просто имён. Родословную. От одного имени к другому тянулись линии, от поколения к поколению, целая летопись женщин; рядом с каждой чернилами было выведено: дочь, сестра, кузина, племянница. Я развернула свиток шире, пробегая глазами по десяткам и десяткам имён.

Чем ближе я подбиралась к низу, тем больше знакомых имён встречала. Ведущие Танцовщицы. Все до единой. И, если верить свитку, все они были родственницами. Одна кровная линия.

Добравшись до самого конца, я дрожала так сильно, что едва смогла прочитать собственное имя. Газель. Дочь Шанделл.

А потом замерла и пальцами стала прослеживать линии обратно вверх. Там было имя моей матери, отдельной строкой. Между нами значилось ещё около дюжины женщин, но когда-то давно она тоже была Ведущей Танцовщицей.

У меня перехватило дыхание, когда смысл наконец дошёл до меня. Но она не отдала душу разлому. Не умерла из-за танца. Она ушла, вышла замуж, завела семью. Почему ей позволили уйти? Я провела пальцем к имени, которое шло после неё. Её место заняла кузина. Значит, моя мать могла знать Мать Разлома — ту самую, которая пришла спасти меня и обучила танцу, словно всё это было предначертано судьбой.

От открытия не хватало воздуха, а от всего, чему никто так и не дал объяснения, кружилась голова. Ответов я не получила. Только ещё больше вопросов.

Я вернула шкатулку на место и задвинула камень, пока тот не встал с щелчком. Но свиток оставила себе, спрятав под одеждой и прижав к груди. Сейчас мне хотелось поговорить только с одним человеком, и я не знала почему, но была уверена: он скажет мне правду.

Спускаться по лестнице было мучительно — закрыть за собой её дверь и унести её тайну. Я напомнила себе, что ищу того, кто её убил, тем более теперь, когда меня больше не считали подозреваемой. Но мои действия говорили совсем о другом, пока я быстро и бесшумно спускалась всё ниже, ниже и ещё ниже, к тюремным камерам. Я не могла выйти через дверь, пересечь двор, спуститься по ступеням к амфитеатру и оттуда пройти в катакомбы. Приходилось идти этим путём, чтобы сохранить тайну и остаться незамеченной.

По мере того как я спускалась во тьму, мне пришла в голову одна мысль. С их стороны было особенно жестоко бросить меня в пустующие тюремные камеры, будто я какой-то страшный преступник. Они вполне могли просто запереть меня в комнате, а не унижать подобным образом.

Я остановилась и прошептала:

— Король Пустых. Король Пустых. Открой путь.

Стены будто сжались вокруг меня, затем задрожали, и в камне открылся проход, дохнувший запахом старых цветов, мёртвых роз и благовоний. Света у меня не было, поэтому я положила ладонь на стену и осторожно двинулась вперёд, шаг за шагом уходя по разверзшемуся в камне проходу в глубины.

Постепенно становилось светлее — это был не дневной свет, а бледное голубоватое сияние. Я моргнула, выйдя из прохода, и на этот раз оказалась не в зале и не в комнате, а у лагуны. Глубоко под горой раскинулась широкая неподвижная гладь мерцающей чёрной воды. Когда я приблизилась, по поверхности пробежала рябь, словно лагуна ждала меня.

ГЛАВА 13

Свет был тусклым, словно я шла под звёздным ночным небом, а воздух пах сырым мхом и старой плесенью. В нескольких дюймах над водой тянулась узкая дорожка, но я замешкалась: ни перил, ни какой-либо ограды, которая не дала бы мне оступиться и рухнуть в эту скользкую чёрную воду. Похоже, на этот раз я свернула не туда, но тут мне пришло в голову, что каждый раз, следуя по проходу в Королевство Пустых, я оказывалась в новом месте. Может, оно постоянно менялось? Или магия искажала мою память и преображала всё вокруг?