Я кивнул и что-то ответил, и даже, кажется, впопад, но внутри у меня в этот момент что-то тихо и крупно вставало на место, как контейнер в гнездо, с тем самым двойным щелчком. Трещина шла по седлу и встала на границе наплавки. Металл, положенный вне регламента, руками, по-своему, держал то, что по всем расчетам держаться не могло.

Вечером, как только в коридоре стихли шаги, у меня для Мири был один вопрос:

— Слышала?

— Слышала. — Тихо, без своего обычного разгона. — Переформулирую свой отчет об ошибке. Я строила модель машины. А надо было строить модель машины плюс всех людей, которые ее чинили. У машины есть биография, и биография, это не шум в данных. Это данные. — Пауза. — Роджер. Мне нужно научиться слушать так, как слушаешь ты. Не в смысле микрофонов. В смысле… я пока не могу сформулировать, в каком смысле. Но без этого я буду отличницей, которая права по формуле и не права по машине.

Права по формуле и не права по машине. Я запомнил эту формулировку. Через два дня она мне пригодилась, только в другой редакции и не про Мири.

А между этими двумя днями случилась партия в кости, потому что Юсса держит слово, а слово было «после Огорода».

Играли в кают-компании, после ужина, вчетвером: Юсса, Пруль, я и, к моему удивлению, Ботва, который, как выяснилось, в кости не играет, а присутствует, и присутствие его заключается в том, что он держит банк. Банк на «Пеликане» был натуральный: галеты, чайные пайки, наряды на уборку и один освященный традицией лот под названием «большая стирка», то есть право на внеочередной третий цикл прачечного автомата, конфискованное когда-то у Пруля и с тех пор кочующее по рукам как переходящее знамя.

Кости у Юссы были свои, старые, костяные по-настоящему, с точками, протертыми до желтизны. Она высыпала их на стол жестом сеятеля и объявила правила, которых я не знал, под названием «станционные тройные». Правила оказались простые, как рельс: три броска, комбинации по старшинству, и одна тонкость, которую мне никто не счел нужным объяснить, а именно, что после второго броска можно «зафиксировать станцию», и что это значит, я понял только к четвертой партии, когда мои галеты уже жили у Юссы.

— Академия. — Юсса сгребла пятую. — Теория вероятностей. Ну. Расскажи мне про распределение исходов.

— Распределение показывает, что вы жульничаете. — Я всю игру смотрел на ее руки. — Но я не могу понять как.

За столом стало тихо. Пруль сделал лицо человека, который присутствует при вскрытии сейфа. Ботва перестал жевать.

— Так. — Юсса накрыла стакан ладонью и подалась вперед. — Продолжай.

— Кости честные, я проверил, вы дали мне их бросать. Стол ровный. Стакан обычный. Но у вас на длинной дистанции старшие комбинации выпадают на семь-восемь процентов чаще, чем должны. Это не удача, удача так ровно не работает. Значит, есть механизм. Я его не вижу.

Юсса посмотрела на меня долгим взглядом, потом на Пруля, потом сделала то, чего, по лицу Пруля, не делала никогда: положила кости на стол и показала бросок медленно. Дело было не в костях и не в руке. Дело было в том, что «станционные тройные» разрешают порядок объявления, и Юсса объявляла комбинации в таком порядке, что противник сам, добровольно, фиксировал свою «станцию» на второй бросок раньше, чем понимал, что третий ему уже не нужен. Она не жульничала с костями. Она жульничала с человеком.

— Тридцать один год летаю, стажер. — Кости одна за другой ушли в мешочек. — Правила за это время читали все, а пользуюсь я. Кости, это так, тренажер. В настоящую играют с диспетчером: он объявляет тебе окно, а ты уже знаешь, что сдвинет, слишком охотно объявил. Понял принцип?

— Понял. — Мои галеты лежали у ее локтя горкой. — А галеты?

— А галеты, это плата за обучение. — Она встала. — С тебя, кстати, недорого взяла. Пруль за этот же курс платил полгода.

— Я думал, она мне подруга. — Пруль скорбно смотрел ей вслед. — Полгода, Форк. Полгода я думал, что у меня полоса.

Ботва молча пододвинул ему одну галету из банка. Жест был до того человеческий, что мы с Прулем секунду смотрели на нее, не решаясь взять.

— Списание. — Ботва смотрел на нас так же, как на продавцов «Огорода». — Бой при транспортировке.

И удалился на камбуз, унося банк, а мы остались сидеть с одной галетой на двоих.

Потение фланца на магистрали охлаждения я нашел на плановом обходе, на двадцать первой точке, и нашел честно, глазами: тонкая маслянистая пленка на стыке, свежая, за вахту до этого ее не было. Уплотнитель устал. Не потек, до «потек» ему оставались недели, но пленка, это первое слово в разговоре, который дальше идет только в одну сторону. Я знал этот разговор наизусть. На Целине я его слышал десятки раз, и один раз он кончился ящиком с инструментом, который принесли в диспетчерскую.

Я сделал все, что положено делать, когда хочешь, чтобы тебе поверили, а не отмахнулись. Протер стык насухо чистой салфеткой, поставил время. Через вахту пришел снова: пленка вернулась, тем же контуром, по нижней трети окружности фланца, там, где стык работает на изгиб при тепловых качелях. Сфотографировал на планшет с масштабной линейкой. Промерил температуру стыка: на два и три десятых градуса выше соседнего фланца, у которого уплотнитель моложе. Поднял в судовой документации дату последней замены комплекта и посчитал наработку: девяносто два процента назначенного ресурса, и это по бумагам, которые, как мы уже выяснили, машине льстят.

И только потом сел за журнал. В этот раз я написал все как есть, без самоцензуры: обнаружено, там-то, подтверждено повторным осмотром через вахту, фото приложено, температурный градиент приложен, наработка посчитана, прогноз, рекомендация: внеплановая замена уплотнителей магистрали, комплект по номенклатуре шесть-двадцать два дробь четыре. И отдал Ярне.

Ярне прочитал. Ничего не сказал. Забрал журнал и ушел наверх.

Вечером меня позвали в капитанскую каюту, и это оказалось не то, что я думал. Я думал, разнос или разбор. А это была бухгалтерия.

Каюта Тольда была не больше моей, только вместо плаката над столом висела схема петли с тарифами, а на столе стоял планшет с таблицей, развернутой ко мне. Тольд сидел, Хеда стояла у переборки со своим планшетом, и я снова отметил, что они работают, как спаренный агрегат: он считает вслух, она проверяет молча.

— Твоя запись. — Тольд обошелся без предисловий. — Читал. Вопросов к качеству нет. Ярне подтверждает: пленка есть, уплотнители устали. Теперь смотри сюда и учись, потому что этому тебя в Академии не учили. — Он повернул планшет еще на палец. — Комплект уплотнителей по номенклатуре, сорок один кредит. Работа, стоянка сутки, минус рейсовое окно, это еще примерно шестьдесят потерянного фрахта. Итого сотня. Теперь приход. Лизинговый платеж за квартал, сорок. Страховая ставка, если пропустим платеж, растет на два пункта. Фрахт по петле, ты видел ведомости, маржа с рейса, если все идет чисто, десять-двенадцать. Один сорванный график, и маржа нулевая. Два, и я плачу лизинг из резерва, которого три платежа. Вопрос, стажер. Когда я меняю твои уплотнители?

Я смотрел на таблицу. Таблица была честная. В ней не было ни жадности, ни глупости, ни злого умысла, все цифры стояли по местам и сходились, и именно это было в ней самое поганое.

— В следующем квартале. — Я оторвался от таблицы. — После лизингового платежа, на плановой стоянке, совмещенной с докованием, чтобы не терять отдельное окно.

— Верно. — Пауза у Тольда вышла длиннее слова. — Ты считаешь быстро. Теперь вторая часть вопроса. Ты написал «внеплановая замена». Ты прав или не прав?

Я помолчал. Вопрос был с двойным дном, и я это слышал.

— Я прав по железу. — Слова я выпускал по одному, как болты из горсти. — Уплотнитель не читает лизинговый график. Он устает по своему графику, и его график я вам написал.

— Прав по железу. — В голосе Тольда на секунду прошло что-то вроде одобрения, или мне так показалось. — Запомни, как ты это сказал, стажер. А теперь запомни, как отвечу я. По железу прав ты. По деньгам прав я. И это не спор, в котором побеждает умный. Это две правды, из которых судно живет на разнице. Твое дело, писать твою. Мое дело, подписывать свою. Пока обе правды записаны, борт жив. Плохо становится, когда одна из них замолкает. Все, свободен. Пиши дальше.