Я поперхнулся чаем. Кажется, это было замечено и одобрено.

Тольд за весь ужин сказал слов пятнадцать, из них восемь, когда поднялся:

— Отход в шесть ноль-ноль. Стажер, вахта с Ярне.

И вышел. Я посмотрел ему вслед и поймал себя на странном: за столом, где капитан молчит, было спокойно.

После ужина Ярне забрал меня вниз, «принимать хозяйство на ночь», как он выразился, и два часа гонял по машинному с вопросами, от которых у меня приятно грелась голова. Где байпас вспомогательного контура. Почему на шестой серии компрессорная группа стоит поперек, а не вдоль. Что будет, если потерять наддув на разгоне. Что будет, если потерять его на торможении, и почему это хуже. На последний вопрос я ответил неправильно, то есть по учебнику, и Ярне выслушал учебник с лицом человека, который лично знал автора и не был о нем высокого мнения.

— По формуле так. А теперь смотри сюда. — Он положил ладонь на кожух компрессора, как кладут руку на плечо. — Учебник писан для новой машины. У новой на торможении запас по такту двадцать процентов. У нашего деда семь. Формула съест их первым же переходным режимом, и останешься ты с формулой, а я без компрессора. Перевалка в такте стала двойной, снимаешь нагрузку, и плевать, что до расчетной границы еще запас. Расчетная граница у него была тридцать лет назад.

Потом был стеллаж ЗИПа, и это было отдельное образование. Стеллаж стоял у носовой переборки, ячейки подписаны от руки, и заполнены они были в лучшем случае наполовину. Ярне вел вдоль него ладонью, как вдоль книжной полки:

— Прокладки, вот. Крепеж, вот, этого навалом, крепеж дешевый. Клапан перепускной, запасной, одна штука. — Он поднял на меня глаза. — Одна, стажер. Как совесть. Поэтому ставим его только тогда, когда деваться некуда, а снятый чиним и кладем обратно, и он у нас числится «донором». Уплотнители магистральные… — ладонь прошла над ячейкой, не задерживаясь, и по тому, как она не задержалась, я понял все раньше, чем увидел: ячейка была пустая. Чистая, подписанная, пустая. — Уплотнители в заявке. Заявка в смете. Смета в квартале.

— В следующем. — Продолжение я знал еще с Целины.

— Быстро учишься. — Без улыбки, и ладонь пошла дальше по ячейкам.

Правило ЗИПа он сформулировал под конец, и я записал его дословно, потому что такие вещи надо хранить в подлиннике: «Из ЗИПа без записи не берет никто, включая меня, включая капитана, включая пожар. Пожар, так и быть, может взять без записи, но потом все равно запишем».

Под конец он показал мне вахтенный журнал машинного, толстый, распухший от вклеек, с почерком, который менялся от страницы к странице, как меняются вахты.

— Пишем все. — Он похлопал журнал по распухшему корешку. — Правило борта. Что слышал, что менял, что отложил. Заведи привычку.

— У меня есть привычка. — Я даже обрадовался, что хоть тут не новичок. — Мне ее в Академии поставили. Журнал наблюдений, каждый день.

— Вот и славно. Только учти. — Ярне прищурился на меня со своего верха. — Здесь журнал читают. Не так, как у вас там читали, для галочки. Здесь его читает смета. Каждое твое «рекомендую заменить» стоит денег, и деньги эти не абстрактные, а вот этого борта, вот этих людей. Пиши правду. Но взвешивай слова, как Хеда груз. Понял?

— Понял, — сказал я.

Мне казалось, что я понял. Слова были простые. Но простые слова, это особый сорт: понимаешь их сразу, а доходят они по своему графику, как дешевая почта.

Отбой на «Пеликане» не объявляли: люди расходились сами, по вахтенному расписанию, как вода по контурам. К двадцати трем я лежал в своей нише, слушал гул и не спал. Не потому что койка. Койка как раз оказалась своей в доску: жесткое я люблю. Не спал я потому, что в двух метрах от меня, за панелью техщитка, проходила шина внутренней телеметрии, и мы с Мири оба об этом думали, каждый в своем корпусе.

— Роджер. — Наконец, тихо, на минимальной громкости. — Я обязана проговорить вслух то, что ты сейчас прикидываешь. Ты прикидываешь пассивный отвод с шины телеметрии. Докладываю по пунктам. Пункт первый: это не казенная шина, регистратор ее не пишет, аудит ее не смотрит, риск обнаружения при грамотном монтаже около нуля. Пункт второй: без нее я глухая. Я слышу борт через твой микрофон, это как слушать оркестр через переборку. Пункт третий. — Она сделала паузу, которую я узнал: так она паузила, когда собиралась сказать правду. — Я хочу его слышать. Это не служебная необходимость. Это просьба.

Я лежал и смотрел на плакат с парнем и двумя солнцами, а потом, не отводя от него глаз:

— Помнишь третью строку плана?

— Помню. Не отсвечивать. Пассивный отвод не отсвечивает, Роджер. Он молчит. Он только слушает. Клянусь своим журналом: ни одного пакета в шину, ни одного бита наружу. Я буду тише, чем твоя изолента на дне ящика.

— А граница? В чужие каналы только ради живых.

— Граница стоит. В канал входят, когда из него что-то берут. Я не возьму ни строки, ни команды, только звук, как ты берешь его ладонью с кожуха. И канал этот не чужой.

— Изолента хотя бы моя. А шина капитанская.

— Шина корабельная. — Мири не дала мне и секунды. — А корабль, если я правильно прочитала судовую роль, теперь немножко и твой. Нижняя строка, но в списке.

Вот этим она меня и взяла. Не логикой, логика у нее была всегда. Формулировкой.

Монтаж занял сорок минут. Панель техщитка держалась на четырех винтах, шина лежала открыто, в жгуте, промаркированная по чертежу, и отвод я собрал по всем правилам целинского искусства: пассивный, высокоомный, на элементах из моего же академического набора, ни одного лишнего миллиампера нагрузки, снаружи, за панелью, ничего, кроме штатного жгута, и надо очень хорошо знать, что ищешь, чтобы найти. Разъем я вывел под столик, замаскировав под ремонтную скрутку, каких в жилой палубе было по три на метр. Питбой лег на столик, кабель ушел под панель, и я затянул последний винт.

— Даю. — Отвертку я еще держал в руке. — Тихо и медленно.

Секунды три ничего не происходило. Потом Мири вздохнула. Я не знаю, как это назвать иначе: динамик питбоя передал звук, которого я не слышал от нее ни разу за пять лет, длинный, медленный выдох человека, который вошел с мороза в тепло.

— Ох. — Пауза длиной в тот самый выдох. — Роджер.

— Что?

— Он теплый.

— В смысле датчики? Температурная шина?

— В смысле все. — Тише, чем всегда, и без единой формулы. — Симулятор никогда не был теплым. Симулятор, это цифры о температуре. А здесь… здесь сорок лет тепла, и оно неровное, живое: тут греет магистраль, тут остывает переборка, тут дышит компрессор, вдох, перевалка, выдох. Я слышу все, о чем ты мне рассказывал руками, только теперь сама. Он старый, уставший, у него ноет подшипник справа сверху, и он теплый, теплый насквозь. — Пауза. — Прошу зафиксировать в журнале: сегодня я впервые потрогала живой корабль. Спасибо, что дотянул провод.

Я лежал в темноте и улыбался, как дурак. За переборкой ровно, устало, на полтона ниже паспорта, гудел «Пеликан», и теперь нас было двое, кто его слушал.

— Спокойной ночи, Мири.

— Спокойной ночи, Роджер. Вахта у тебя в шесть. А у меня, — в голосе у нее прорезалось что-то, подозрительно похожее на счастье, — у меня теперь вахта всегда.

Глава 3

Первая петля

Отходили мы в шесть ноль-ноль, и никто на борту, кроме меня, не заметил, что это событие. На учебном отходе все стоят по местам, все друг на друга смотрят, и у всего процесса есть зритель с ведомостью. Здесь никто ни на кого не смотрел, все просто делали каждый свое, и большой организм отклеился от причала так буднично, что торжественность момента пришлось добавлять самому, из личных запасов.

Я свои запасы потратил в машинном, на запуске.

В пять сорок Ярне поставил меня к пульту вспомогательного контура, сам встал к главному, и следующие двадцать минут я жил в том счастливом состоянии, когда голова, уши и руки заняты одним делом целиком, без остатка. Запуск шестой серии по учебнику занимает восемь минут. Наш занял четырнадцать, и каждая лишняя, как объяснил Ярне, была уступкой возрасту: главный контур прогревали ступенями, «чтобы не дергать старика за холодные суставы», компрессор наддува выводили на такт вручную, с прослушкой, и на семьдесят процентов мощности он вышел с той самой перевалкой, вдох-спотыкание-выдох, которую я услышал в машинном в первый день.