Рядом на стене висит мутноватое зеркало в искусной резной раме. Мельком бросаю взгляд на свое отражение. Из глубины стекла на меня смотрит молодая тридцатилетняя женщина. Та же, которую я видела в зеркалах в замке мужа. Но даже очень уставшая, я больше не выгляжу такой измождённой, как раньше.

По привычке пытаюсь накинуть на себя облик старушки, но магия израсходовалась и личину поддерживать нечем.

За спиной вновь слышатся торопливые шаги. Плотник с женой возвращаются ко мне. Женщина всхлипывает. Она снова порывается броситься на колени. Останавливаю её, и тогда она просто хватает меня за руки.

— Дышит. Сама дышит, личико порозовело! Вы спасительница. Как нам вас благодарить⁈

— Рано благодарить, — мягко, но настойчиво высвобождаю ладони. — Кризис миновал, но яд успел осесть глубоко. Я смогла вытащить только часть. Завтра нужно продолжить.

— Оставайтесь у нас, — тут же произносит плотник. — Сколько потребуется, столько и живите! И вы, госпожа, и сынок ваш! Дом весь в вашем распоряжении. Иди накрой ужин, — велит он жене.

И опускает голову.

— Простите меня за то, как я себя повел днём.

Отмахиваюсь от него. Меня не удивить. Это он не видел, как люди могут вести себя в очереди в поликлиниках.

Толли просыпается. Хлопает заспанными глазами.

— Что-то ты неважно выглядишь, — говорит он мне. — Ты чего как одержимая кинулась туда? Я, если честно, даже растерялся. Хотел тебя оттуда оторвать. Но потом подумал, что ты знаешь, что делаешь.

Вздыхаю и присаживаюсь рядом с ним.

Хозяева развивают бурную деятельность. Накрывают на стол в кухне-гостиной. У плотника большой дом. Крепкий деревенский. С печью, больше похожей на голландку, но с варочной частью.

Нас с Толли от души кормят горячим ужином. Голодный подросток буквально набрасывается на дымящуюся мясную похлебку. Перед нами ставят тушеные овощи, домашний хлеб, компот.

В городском или придорожном трактире такой ужин стоил бы целое состояние.

Мы привыкли особо не тратить деньги на еду. Поэтому таких шикарных ужинов себе не позволяли.

Меня немного подташнивает от запахов. Наверное, я всё-таки схватила токсичных веществ. Или это из-за того, что давно так сытно не ела?

Ем через силу, только чтобы восстановиться. А вот Толли уплетает за обе щеки. Надеюсь, он успевает хоть чуть-чуть прожевать.

Когда наши миски пустеют, плотник что-то достает из-под стола.

С глухим стуком он опускает передо мной большой набитый кошель.

— Что это? — смотрю на него.

— Возьмите, госпожа, — плотник пододвигает кошель ближе ко мне.

Я удивленно вскидываю брови. Здесь явно деньги. И много.

Когда я лечила, то даже не задумалась о них.

— Вы торговались со мной из-за пяти серебряных, — не удерживаюсь от легкого упрека.

Мужик тяжело вздыхает.

— Так я ж на столичного целителя копил. Дочка наша единственная, у нас долго дети не получались. И вот такая напасть… никаких денег не жалко… — его руки начинают едва заметно подрагивать. — Наш местный знахарь не смог помочь. Ни лекари из города. Даже маги целители. Я прослышал, в столице есть сильный маг. Говорят, он аж драконов лечит. Но дорогой очень. Я думал, еще пару месяцев, и как раз соберу нужную сумму и повезу дочку, — сбивчиво рассказывает он. — Но вижу, не дожила бы, если бы вас небеса не послали. Так что это всё ваше по праву.

Он развязывает кошель. Тот полон серебра.

Мы с Толли переглядываемся.

Что-то подсказывает мне, что в этом мешочке все сбережения семьи плотника. Им ещё понадобятся деньги на восстановление ребенка, хорошую еду и новую древесину, чтобы заменить опасную мебель.

Но я не их тех светлых людей, кто, не имея ничего, откажется от средств.

— Я останусь долечить ребенка, — говорю плотнику. — Деньги возьму, — оцениваю размер кошеля, чтобы не оставить семью без средств. — Треть. Но сначала давайте проверим мебель в доме и пропитки в мастерской.

Встаю из-за стола и, возвышаясь над всеми, произношу:

— И ещё. Прошу никому обо мне не рассказывать. Вашу дочь долечу, но больше мы не хотим отвлекаться от нашего пути.

Кивают.

Я, конечно, совершаю ошибку, задерживаясь на землях бывшего мужа. Но здесь такая ситуация, мимо которой невозможно пройти.

Ночь выдается непростой. Меня то и дело подташнивает, а во рту чувствуется неприятный привкус. Похоже, отрава все-таки успела зайти в организм.

Поэтому утром твердо говорю себе — больше никакого героического самопожертвования.

В медицину зачастую идёт самая идейная молодежь. С горящими глазами. Они не щадят себя. И слишком близко принимают историю каждого пациента.

Но когда за плечами десятки лет стажа, то выводишь одну циничную истину. Себя надо беречь.

Если выгоришь, то твоим же пациентам будет хуже.

Отдохнувший и здоровый врач приносит обществу гораздо больше пользы, чем тот, кто сам еле передвигает ноги и работает на автомате.

Девочке точно не станет легче, если я грохнусь в обморок рядом с ее кроватью. Или выжгу свой резерв и больше не смогу помочь ни ей, ни другим людям.

Наконец, мне становится получше, и я даже умудряюсь выспаться.

Следующий день начинается на удивление спокойно.

Утром хозяева встречают нас как самых дорогих гостей. Подают простой деревенский, но свежий и вкусный завтрак. Наша с Толли одежда и обувь оказывается вычищена и приведена в порядок.

После еды первым делом иду к девочке. Она в родительской комнате.

Сажусь на край кровати, призывая золотистые нити дара. Действую аккуратно, экономно, вытягиваю яд маленькими порциями и тщательно дозирую свои силы. Убираю токсины из почек, немного облегчаю работу печени, но глубоко в костную ткань пока не лезу, резерв нужно беречь.

После бросаю короткие диагностические щупы на плотника и его жену.

Как я и думала!

Внутри у обоих точно такая же темная, липкая взвесь. У женщины выражено в меньшей степени. Видимо, она меньше времени была в мастерской.

Взрослые не слегли только потому, что их вес больше, а здоровье крепче. До критической дозы они пока еще не дотянули, но если бы подышали этим составом еще пару месяцев…

— Вам обоим тоже необходимо лечение, — замечаю я.

Плотник виновато втягивает голову в плечи.

Затем я иду осмотреть его мастерскую.

На улице замечаю, что наша телега уже стоит на добротных крепких колесах. А полозья заботливо скручены бечёвкой и уложены сверху.

Ого, он успел отремонтировать!

Предлагаю те самые пять серебряных, но плотник шарахается от них.

— Нет, нет, госпожа, — испуганно отказывается он. — Вы столько сделали для нас. И так денег почти не берете. Даже целитель из города, просто посмотрел, сказал, что это магическая болезнь, и он такое не лечит. И взял больше вас. Так что никакой оплаты за колеса не надо.

Пожимаю плечами. Ладно, как хочет.

В конце концов, у меня тоже есть ребенок, которого надо одевать и кормить. А в перспективе ещё и учить. Толли.

В мастерской методично обхожу ряды полок и сую нос во все подозрительные банки. К счастью, больше нигде отравы не чую.

Только в той пропитке.

— Вы кому-то ещё продавали вещи, обработанные эти средством?

— Только старосте в деревне, — мямлит мужик. — И в городе кое-кому.

— Значит, сегодня же идете к покупателям и предупреждаете, — отрезаю я.

Плотник испуганно кивает.

Когда мы возвращаемся в дом, нас ждет настоящая радость, девочка наконец-то просыпается. Она слабеньким голосом зовет маму и даже просит пить.

Плотник собирается к своим покупателям, а я прошу его взять с собой Толли, подсказать и помочь выбрать лошадь.

— Всё сделаю, госпожа! — заверяет плотник, и они с Толли уезжают.

Пока их нет, я снова сажусь подле проснувшейся пациентки.

Я не тратила утром много, так что мой резерв уже восстановился и можно снова поработать.

Лучше делать так, маленькими частыми порциями.