Огромная крылатая тень делает круг и начинает удаляться.

Толли прослеживает за моим испуганным взглядом и пожимает плечами.

— Драконы хорошие, — внезапно произносит он. — Братья говорят, если бы не драконы, то темные твари давно бы поработили нас. Или сожрали.

Дракон скрывается за высокими кронами деревьев, которые закрывают горизонт.

— Ты про ту войну, которая была лет двенадцать назад? — уточняю у него и тихо добавляю, вспомнив родителей

— Не только драконы, маги тоже сыграли большую роль.

— Почему была? — удивляется мальчик. — Она до сих пор идёт. Твари же иногда прорываются. Это просто тут на севере поспокойнее.

О войне он говорит беззаботно, как будто это в порядке вещей. Обычная тема для беседы. Он рос внутри этих новостей.

Смотрю на него.

— Толли, а тебе сколько лет? — решаю уточнить.

— Уже целых четырнадцать, — гордо произносит он, но тема про драконов и войну ему явно интереснее. — Твоя страна наверное далеко и не затронута, поэтому ты не знаешь? Самый сильные прорывы тут, у нас. Но драконы тварей хрясь, хрясь! И те опять пропадают. Тпрру! Куда ж ты понеслась-то!

Лошадь чуть не пролетает мимо нужной деревни.

Транспорт из нее удобный, конечно. И очень экономичный. Но надо бы раздобыть нового коня, а эту дохлую «улику» отпустить куда-нибудь в лес.

— Нам туда, — Толли поворачивает на одну из немногочисленных улочек.

Низкие деревенские дома глядят на нас подслеповатыми окнами, с крыш тянутся вниз сосульки. Отъехали всего ничего, а такой весны, как на границе, здесь ещё почему-то нет.

Пока мы никого не встретили, торопливо зачерпываю из резерва немного магии. Огрубляю черты, добавляю сетку морщин и пигментацию коже. Ссутуливаю спину, натягиваю глубже темный платок.

Толли привык к таким моим перевоплощениям. Но относится к ним без удивления, будто так и надо. По-моему, он считает, что я просто боюсь людей.

Неожиданно лошадь замирает, как вкопанная.

— Вот здесь живёт плотник, — Толли показывает на высокий забор перед самым добротным в деревне домом.

— Распряги лошадку, — негромко говорю мальчишке. — И вели ей пойти погулять в перелесок на окраине. Пусть побудет там, пока мы не закончим. Надо, чтобы местные не учуяли запах, а то она совсем испортилась от тепла на границе. И хорошо бы раздобыть новую лошадь. Живую.

— Ладно, — послушно кивает Толли. — Сейчас, дотянет поближе к воротам, чтобы потом меньше тащить телегу.

Он ловко спрыгивает, стягивает сбрую, треплет лошади холку, как живой. И что-то шепчет в начавшее облезать ухо.

Кобылка разворачивается и бодро скачет в ту сторону, откуда мы приехали.

Мальчик-некромант смотрит ей вслед.

А потом, как взрослый, уверенно идёт к распахнутым воротам.

Изнутри двора доносится мерный скрип пилы. Неожиданно он смолкает. Из надворной постройки, очевидно мастерской, к нам навстречу выходит седоватой мужик. На меня он косится исподлобья.

— Ты бабка этого пацана? Это тебе нужны колеса?

Он переводит взгляд на стоящую за забором одинокую телегу.

— А кто вам её тянет? Сами что ли?

— Здравствуйте, мил человек, — скрипучим старческим голосом говорю я. — Мы телегу пригнали, как мой внук с вами уговаривался. А лошадку нашу отпустили погулять пощипать травку. Как раз та начала пробиваться. Пусть перекусит скотинка.

Плотник смотрит на меня, как на ненормальную. Но меня это не беспокоит.

— Колеса нам нужны, на полозьях дальше никак, — говорю ему. — Только попрочнее бы. Дорога там резко поменялась.

Плотник откладывает ножовку, с которой вышел из мастерской, вытирает ладони о засаленный фартук и идёт за двор. Осматривает нашу припаркованную телегу.

— Ну, тележка-то крепкая, дубовая. Только колеса с железным ободом дороги, матушка. Да и ось подгонять придется, повозиться надо. У нас тут часто переобувают телеги, да и кареты иногда, — говорит он. — Наш-то лорд с соседским всё никак не договоряться, чтоб единую хорошую дорогу сделать. Не поделят всё никак, кто за пограничный участок дороги отвечает.

— Сколько возьмешь за труды? — осторожно спрашиваю.

Мужчина смеривает нас взглядом. Особенно нашу бедную одежду.

— Пять серебряных целковых, — бурчит.

Толли округляет глаза.

— Это ровно столько, сколько у нас осталось, — шепчет он мне.

— Может, уступите хоть немного?

Чувствую, что пять серебрянных за эту работу явный перебор. За время нашего путешествия я стала немного соображать насчет расценок. Да и по округлившимся глазам Толли вижу. Кажется, он и сам не предполагал масштабов «дороговато».

Плотник хмуро кривит губы. Он скрещивает руки на груди и набычившись смотрит на меня.

— Ты, бабка, не на базаре, чтоб торговаться, — отрезает он. — Сказал пять, значит, пять.

— Это наши последние деньги, — опускаю голову.

— Не нравится, ищи другого мастера. У меня цена такая.

Отдать пять серебряных, значит выскрести всё и остаться посреди незнакомого края вообще без гроша. Ни хлеба купить, ни угол на ночь снять.

А я тут ещё и на лошадь настроилась.

Хотя…

А зачем нам в таком случае телега? А полозьями она была пригодна только в северном краю моего бывшего мужа. Куда я никогда не собираюсь возвращаться.

Понимаю, почему плотник дерет высокую цену за «переобувание» транспорта. Здесь приграничное хлебное место. Скорее всего мы в данных краях не первые, кому нужны его услуги. А если у этого мужика нет конкурентов, то и цену он называет, какую захочет.

Если мы сейчас поставим колеса, то придется дальше ехать голодными, это во-первых. А еще наша неживая кобылка долго на весеннем тепле не протянет. Она уже вовсю начала разлагаться.

Куда разумнее вообще отказаться от телеги. И на сэкономленные деньги раздобыть обычную живую лошадь. Может ещё и сдача на еду останется.

Наклоняюсь к Толли и тихо спрашиваю:

— Слушай, ты умеешь ездить верхом?

— Конечно, умею! — с удивлением отзывается мальчишка. — С чего бы я не умел?

Ну да. Логично.

А вот я верхом никогда не сидела. В моей земной жизни такой транспорт давно стал экзотикой. Эмилии тоже не приходилось ездить на лошади. Для молодых девушек это считалось неприличным.

А в замужестве она из комнаты не выходила. Какая уж тут верховая езда.

Конечно, мышцы у меня с непривычки будут болеть. Преодолевать дальние расстояния на телеге намного удобнее.

С другой стороны, по бездорожью верхом на лошади проехать всё же легче. Сядем вместе с Толли, он будет управлять. А я как-нибудь привыкну.

Но и бросать телегу просто так не дело. Она хорошая. Может, плотник выкупит ее у нас? Нам дополнительная денежка пригодится. А ему ее легко перепродать.

Откашливаюсь.

— Дорого для нас, — обращаюсь к плотнику. — Не потянем. Поэтому вообще не будем колеса ставить. Кстати, сынок, а может хочешь выкупить нашу телегу? Сам же говоришь, она дубовая, крепкая…

Договорить я не успеваю.

Лицо мужика багровеет.

— На кой мне ваш хлам сдался⁈ — рявкает он так, что мы с Толли вздрагиваем. — Стану я всякое старье скупать! У меня своего добра во дворе девать некуда! А ну убирайте эту колымагу от ворот, чтоб духу ее здесь не было! Повадился всякий сброд, загородили дорогу!

Меня словно обливает ушатом воды.

С чего он так разозлился? Это потому что мы бедно одеты? Или из-за того, что отказались от его услуг?

Неадекватный психопат. Лучше от такого держаться подальше.

Хватаю Толли за руку и бегом тащу к выходу. Надо срочно позвать нашу лошадку и оттащить телегу.

Лучше бросить имущество где-то в кустах, чем оставлять даром этому хаму.

Но не успеваем мы выпрыгнуть за ворота, как из приоткрытого окна в дома плотника раздается стон.

Рефлекторно притормаживаю и поворачиваю голову.

— Вали, вали отсюда! И поживее, — свирипеет плотник и даже намахивается на нас.

Он тоже услышал этот звук. И теперь беспокойно оглядывается на дом.