Зажмурившись, Татьяна потерла виски. Разумнее всего было бы признать книжку вздорной дамской блажью и засунуть на самую дальнюю полку. Смех да и только: железный авторитет среди приказчиков — и бульварные фантазии про хижину в снегах. Впрочем, именно та бессонная впустила в головушку мысли, которые и изменили ее жизнь.

Григорий Пантелеевич никаких авансов не раздавал, ювелир не засылал сватов. Он просто заезжий мастер, от которого вечно тянуло авантюрами. Она сама все себе придумала, сама нарисовала в голове совместную картинку.

Принимать от Саламандры подачки из страха перед скандалом? Увольте. Видеть его кислое лицо, исполненное тяжкого благородства? Человек взвалит на себя обязанность, а потом до гробовой доски будет гордиться собственной порядочностью. Тошнило от одной этой картины. Ей требовалось совершенно иное, пугающе нездешнее, о чем лучше было даже не заикаться.

Заметив шевеление Аграфены, вознамерившейся поправить плед, хозяйка предупреждающе вскинула ладонь и схватилась за карандаш. Пододвинув чистый лист, попыталась набросать указ столяру. Очнулась, когда вместо цены вывела заглавную «Г». Свирепо заштриховав букву до чернильного пятна, она в сердцах перевернула бумагу. Вдавленный след проступал сквозь край.

Сосредоточиться не выходило, все плыло перед глазами.

Боковым зрением она ловила темный фасад верхнего ящика. Под кипой корреспонденции там покоилась шкатулка с камеей. Убрав ее после разгадки секрета, Татьяна надеялась отгородиться от наваждения. Хитрый мастер заставлял ее вникать в суть. А вникнув, купеческая дочь до одури испугалась того, как сильно забилось сердце, оттого и засунула подальше его подарок.

Пальцы мелко дрожали. Сцепив зубы, она покрепче перехватила непослушное перо и заставила себя пробежаться взглядом по бумаге.

Выправив две строчки, на третьей она сломалась. Мелькнула жалкая мысль попросить воды. Сцепив зубы, она схватила следующий лист, Архип не должен заметить слабину. Только не после двух месяцев филигранной игры перед упрямым истуканом у ворот.

Новый спазм скрутил внутренности так, что потемнело в глазах.

Вцепившись пальцами в подлокотник, купеческая дочь перетерпела волну.

Горничная появилась рядом в ту же секунду. Татьяна вскинула глаза, пытаясь пригвоздить служанку взглядом, да куда там. Девка уже чеканила заученный сценарий: одну отправила к Якунчикову-старшему, другую — за Марфой Степановной. Зашептались у дверей, зашуршали юбки.

Татьяна попыталась рявкнуть — злость всегда помогала. Горло свело судорогой.

А там, во дворе, маячил Архип.

Даже сейчас этот упертый цепной пес торчал на морозе. От одного его вида иногда мутило. Зажмурившись, она откинула голову на спинку кресла. Только не думать о нем. Ни о письме, ни о чертовой камее, ни о человеке, чье имя было под строжайшим запретом в ее мыслях.

* * *

Архип стоял у ворот и давно сбился со счета дням, убитым на якунчиковском дворе. Стоял он бок о бок со старшим привратником Прокофьем и поглядывал на дорогу, по которой планировал отбыть к хозяину с ответом. Ответа не предвиделось, аудиенции тоже, зато в наличии имелся караул на ветру, миска каши, топчан в людской и бесконечная досада.

Прокофий особых симпатий к пришлому не питал, но цепляться по мелочам перестал. Архип водку не жрал, к дворовым девкам клинья не подбивал, чужого не брал и спал вполуха. Для купеческой усадьбы этого вполне хватало, чтобы перестать коситься. Своим он тут, ясное дело, не станет никогда — не та порода. Однако сам Лукьян Иванович приспособил его к охране, а слово хозяина — закон.

Самого Архипа этот расклад бесил. Его послали бумагу добыть. Саламандра дал задачу: без ответа не возвращаться. В голове мужика такие приказы сидели словно вбитые гвоздями. Сказано — сделано. Но купеческая дочь уперлась. Лукьян же подкинул харчи и службу, так что просто развернуться и уйти тоже выходило не по-людски. Архип завис между двумя хозяевами.

Внезапно сонная усадьба взорвалась. С крыльца кубарем скатилась младшая горничная. Следом вылетела кухарка, на ходу вытирая руки о передник, и погнала дворового шкета к задней калитке. На конюшне заорали, требуя закладывать сани. Какая-то девка истово перекрестилась на пороге и юркнула в сени. Архип подобрался.

Прокофий тоже напрягся, хоть и сделал вид, что просто разминает затекшую спину. До Архипа долетели обрывки команд: тащить Марфу Степановну, гнать за какой-то бабкой. Усадьба зашевелилась в дурной суете.

Он сделал шаг к крыльцу. Тяжелая ладонь Прокофия ударила в грудь.

Архип сдержался чудом. Еще мгновение, и смял бы старика. Лукьян Иванович поставил его на внешний контур, и он имел полное право знать, какого лешего в доме суматоха. Разбой? Пожар? Если беда внутри — ему у ворот торчать без надобности. А коли все спокойно — пусть доложат честь по чести, чтобы людей почем зря не баламутил.

Старый привратник прочитал этот немой напор. Выдавать господские тайны человеку Саламандры он не собирался. Но перед ним стоял не праздношатающийся проходимец, а матерый волк, которому хозяин доверил двор. Начнешь юлить — тот попрет напролом, поднимет дворников и устроит на крыльце побоище. Выбрав меньшее зло, Прокофий рубил с плеча, тут же пожалев о сказанном по глазам собеседника.

— Ша. Не пожар и не душегубы. Барыня рожает. Пискнешь кому — Лукьян Иванович с нас обоих шкуру спустит.

Смысл доходил как через вату.

Что значит «рожает»?

Два месяца он топтал здесь снег, клянчил ответ, жрал якунчиковские харчи и грызся с охраной. А главную тайну усадьбы от него прятали? И видать, это по личному приказу Татьяны Лукьяновны. Выходит, хозяйка уперлась вовсе не из бабской спеси или глупого каприза, как злословили в людской. Усадьба грудью встала на защиту секрета, о котором его барин имел право знать.

В памяти всплыл Григорий Пантелеевич перед отъездом — чернее тучи. «Без письма не возвращайся». Теперь в Москве нарисовался ответ. И если Архип утаит это, он больше никогда не сможет спокойно смотреть хозяину в глаза.

Рвануть с подворья прямо сейчас тоже не выходило. Якунчиков-старший дал кров, пайку и определил к делу. Сбежать втихаря — значит наплевать на доверие и подставить людей.

Архип встал между спасительными воротами и суетливым крыльцом. Кучер волок лошадь, дворовые носились как ошпаренные, кто-то сыпал проклятиями. Впервые за долгие недели посланник забыл о письме.

* * *

К вечеру бабы задернули шторы и притушили печь. У стены выстроились кувшин с теплой водой, чистая лохань и стопка пеленок. Аграфена забилась в угол у окна, спрятав руки под передник. Девка старательно пялилась в стену — лишь бы лишний раз не лезть барыне на глаза.

Повитуха Марфа Степановна баба необъятная и на удивление немногословная, орудовала сноровисто.

В соседней комнате старый Якунчиков грузно осел в низкое кресло у стены, даже не глянув, куда садится. Ворот кособочился, на рукав налип свечной воск. За последние часы Лукьян успел раз десять огладить бороду, разлохмачивая ее все сильнее.

Татьяна проваливалась в дремоту. Силы утекли, сквозь звон в ушах она ловила шорох юбок, тяжелые шаги повитухи, спертое дыхание отца. Суета за дверью стихла, дворня смекнула, что беготня кончилась, и дом погрузился в звенящую, тяжелую пустоту.

Марфа Степановна жестом показала горничной. Аграфена торопливо утерла лицо рукавом, подхватила писклявый сверток и подошла к кровати.

Татьяне на грудь положили сына.

Пацан. Маленький, багровый, недовольно сморщенный, со слипшимся темным пухом на макушке и стиснутыми кулачками — красный, орущий малыш, которому плевать с высокой колокольни на все переживание домочадцев.

Осторожно коснувшись пальцем горячей щеки, Татьяна вспомнила злополучный тайник в бюро. Камею-цветок можно было запереть на ключ, завалить старыми письмами и сделать вид, что ее не существует. Младенца в ящик не засунешь. Его придется предъявить отцу, челяди.