Листая тогда затертый дамский роман, она позволила себе крамольную мысль: женщина вправе сделать выбор без венчания и клятв, не становясь при этом падшей. Звучало смело и дерзко, вот только бумажные героини живут в бумажном мире. Теперь отвечать за последствия этого выбора придется ей самой.

Скрипнула половица. Лукьян Якунчиков подошел к дочери долго и изучающе разглядывал внука. Потом перевел тяжелый взгляд на дочь.

На лице Якунчикова-старшего было умиление и щепотка гнева. Батюшка привычно прикидывал убытки, риски и выгоды: кого подмазать, кому заткнуть пасть, как обставить дело перед родней. Спрашивать про отца мальца старик давно перестал. Особенно после недавней смерти своей жены. Он остался в этом мире только со своей дочерью. Иных милых сердцу людей у него не осталось, всех забрали, и сына, и жену.

— Как наречем, Татьяна? — голос Якунчикова звучал с хрипотцой. — Лукьяном по деду пустим? Аль Михаилом запишем, чтоб без лишних разговоров?

Повитуха с удвоенным усердием принялась перебирать чистые тряпки. Аграфена вжала голову в плечи.

Сын на руках смешно дернул губами. От этого мимолетного движения по телу прокатилась горячая волна. Хватит прятаться, ее сын — это ее личное дело.

— Григорий, — выдохнула она.

Глава 6

'Благодарю, Григорий.

Т. Я.'

Две строчки. Пустое место под изящным росчерком гипнотизировало. Татьяна Лукьяновна бесила меня, хотелось выругаться. Но с другой стороны, это идеальная отписка, к которой при всем желании не подкопаешься. Абсолютный вакуум. И это после двух месяцев глухого ожидания.

На обороте лист оказался девственно чист. Ни единой строчки.

Вот так, Толя. Отправил хитрую шкатулку, отдал жесткий приказ ждать до победного — и закономерно получил щелчок по носу.

Классный финал. «Благодарю».

Архип мял шапку. Мужик только-только слез с седла, обветренное лицо пошло красными пятнами, на сапогах пудами висела трактовая грязь. За его спиной тяжело переступала загнанная лошадь в потемневшей от мыла упряжи. Вокруг кипела обычная полигонная жизнь, чужие взгляды старательно скользили мимо, никто не горел желанием лезть мне под горячую руку. Горячую? Видать у меня на физиономии слишком много написано. Надо успокоиться.

Сложив записку по старым сгибам, я поймал себя на излишней аккуратности. Хотелось скомкать ее и швырнуть в сугроб. Удержался.

Первой реакцией стала ярость. Купеческая дочка красиво и вежливо указала мне на дверь. Раскусила ли она оптический секрет? Оставила подарок себе или выбросила? Бумага молчала. Впрочем, будем честны: я ждал ответа вовсе не на посылку, я ждал того, о чем сам не осмелился написать открытым текстом.

Вскоре злость схлынула. Больше не нужно коситься на московский тракт и ловить себя на мыслях о чайной гостиной Якунчиковых посреди расчета клапанного механизма.

Можно возвращаться к работе.

Листок перекочевал во внутренний карман. Гештальт закрыт.

— Камею приняли?

Архип ответил с заминкой. По-хорошему, мужика следовало отправить в тепло, влить стопку и бросить на печь, а не допрашивать на морозе.

— Приняли. После первого приема я его больше в глаза не видел.

Значит, оставила.

Вот и весь сказ. Забрала цацку, чиркнула «благодарю» и провела жирную черту. Собственно, а что я ей дал? И чего я ожидал?

Следовало сворачивать разговор, поблагодарить Архипа за службу и нырнуть с головой в чертежи. Металл, в отличие от людей, не разговаривал намеками — если деталь дала трещину, ее всегда можно переплавить. А вот человеческие поломки ремонту не поддавались. Я поблагодарил вояку и отправил греться и отсыпаться.

Но Архип переминался с ноги на ногу. Топтал снег, терзал несчастную шапку и упорно не уходил.

Я приподнял бровь.

— Что еще?

Щека на обветренном лице Архипа дернулась.

— Уж не обессудьте, барин…

Он замолчал, ожидая.

— Да говори уж.

Он вскинул на меня глаза, полные какой-то мужицкой тоски.

— Татьяна Лукьяновна была на сносях.

Смысл архаичного слова дошел не сразу. Мозг просто отказался состыковывать факты. Москва. Записка. Холодное «Благодарю». На сносях. Я уставился на Архипа в ступоре, словно в идеально рассчитанном чертеже вдруг поползли несущие оси.

— Выкладывай, — хрипло шепнул я.

Мужик рубил фразы. Узнал случайно. Усадьба встала на уши, его оттерли от ворот, старый привратник в суматохе сболтнул лишнего. Роды. Потом по двору пополз шепоток, что барыня разрешилась пацаном. Записку вынесли уже после. Он прыгнул в седло и погнал сюда.

Пацан. Родила.

Первой вскинулась идиотская мысль: какого черта она молчала? И тут же разбилась. А с какой стати? С чего я вообще взял, что имею право занимать в ее жизни место большее, чем просто заезжий ювелир? Пока я ей что-то строчил, она устраивала свою личную жизнь, замуж вон вышла, родила.

Я нехотя вспомнил ее дом, порядок. Заваренный чай, отцовские гроссбухи, тон, от которого приказчики начинали суетится. Рядом с такой женщиной дом оживал.

И пока я тут сторонился от простых житейских вещей, отбивался от женитьбы, спасибо Мирии Федоровне, кто-то наоборот, устраивал свою жизнь. У нее своя жизнь. Мужчина, доказывавший свое право присутствовать рядом делами, а не оптическими фокусами. Семья, которую хитрый Якунчиков-старший наверняка уже организовал по всем правилам купеческого торга. Счастье, к которому я не имею ровным счетом никакого отношения. Какого дьявола я вообще влез туда?

От этих высокоморальных рассуждений становилось паршиво. А ведь идеальная боевая подруга не обязана коротать дни у окошка в ожидании ювелира, прячущего тоску по семье на полигоне.

Архип стоял столбом, ожидая приказа. Верный человек. Привез вместе с письмом такое, а теперь стоял с таким видом, будто лично навел на меня перекрестие прицела.

— Ты сделал все правильно, — я вздохнул. — Лишнего там не трепал?

— Никак нет.

— Кто записку вынес?

— Девка дворовая. Саму барыню я не видал.

Сунула бумажку служанке и захлопнула дверь, нашла силы написать два слова.

Я снова нащупал записку через ткань. Отсекающий жест сильной женщины, которой плевать на мои ожидания. «Благодарю».

— Топай, — скомандовал я Архипу. — Поешь, отогрейся, выспись.

Услышав четкую задачу, мужик выдохнул и подобрался.

— Слушаюсь, Григорий Пантелеевич.

Я направился в свою лабораторию. Нырнцв в подземелье, я придвинул к себе первую попавшуюся смету. Суть документа мозг не фиксировал, требовалось просто занять руки. Я схватил кулибинскую авторучку. Нужно выстроить спасительную цепочку: чертеж, металл, готовая деталь. На втором слове я передавил — перо обломилось, брызнув черной крошкой на белое поле.

Весь день пошел насмарку. Только на следующее утро я смог набраться сил и забыть все свои переживания. Сегодня по плану урок у князей.

Я притащил во дворец целый арсенал: рычаги, систему блоков, модель помпы, миниатюрную лебедку, — но мысли раз за разом возвращались к двум строчкам: «Благодарю, Григорий. Т. Я.».

А это дрянное состояние для преподавателя. Вываливать на детей, тем более царских, свои личные комплексы — последнее дело. Пацаны и так растут в террариуме взрослых физиономий, где каждая мина несет скрытый подтекст: воспитатель хмурится, матушка бдит, придворные стелются ковром, генералы требуют выправки, попы — благолепия. Кошмар просто.

Классная комната уже была готова: стол, пара стульев для великих князей, карта у окна да шкаф с моделями. Возле кресла графа Ламсдорфа недвусмысленно покоилась тонкая трость. Сам воспитатель держался с каменной физиономией. Вдовствующей императрицы не было.

Николай сидел пугающе ровно для своего возраста. В его взгляде, устремленном на мой инвентарь, не было ни грамма любопытства. Пацан нацелился чеканить правильные формулировки, вместо того чтобы вникать в суть.