Мирэ вскочила на ноги и побежала в заднюю комнату будить хозяйку.

Дядюшка Ли отлеживался несколько дней – пришлось на время повесить на ворота табличку с извинением, что гостей не принимают. Шутка ли в его почтенном пятидесятилетнем возрасте получить сапогом в грудь! Даже дышать дядюшке Ли было больно. Но когда тетушка Ли приходила спросить, не надо ли чего, или приносила еду, непременно клял напавшего на него.

– Негодяй! Как он посмел! Да чтобы у него и язык, и ноги отсохли! Я ему в отцы гожусь! Какие родители его воспитывали? Рыба вдруг стала драконом! Ведь раньше казался уважительным юношей! А теперь? Даже тигр, проглотив его, выплюнет обратно! Это я не патриот?! Сколько я им денег за эти годы передал – можно целый отряд вооружить! У меня все записано!

Мирэ и не хотела бы этого слышать, но перегородка между комнатой, где лежал дядюшка Ли, и задней была слишком тонкой.

– Сколько беглецов я принял в своем доме! Вот теперь жена учителя Кима уже четвертый месяц у нас живет! Бесплатно!

– Первые два месяца она платила, – напомнила мужу тетушка Ли.

– А все эти высокородные! – продолжал дядюшка Ли. – Я же рискую, позволяя им вести тут разговоры! Кто-нибудь донесет в полицию, что здесь антияпонский комитет собирается, и всё, меня в тюрьму посадят!

Тетушка Ли помолчала, а потом выстрелила скороговоркой:

– Ёбо [42], я всего лишь глупая женщина, и советы мои могут быть дурными. Но что, если нам продать дом и перебраться к старшему сыну в Иркутск? Вряд ли туда доберутся наши патриоты.

Мирэ замерла. В Иркутск? В Иркутске наши патриоты как раз есть! Ее муж и его ученики. Она зажала в кулак оба креста и, глядя на образ матери Есу, принялась молиться, чтобы дядюшка Ли согласился на переезд. А уж она уговорит их взять ее с собой и там соединится с мужем!

– Ёбо! – закряхтел дядюшка Ли. – Ты и правда глупая! Зарезать своими руками курицу, несущую золотые яйца? За хорошую цену дом сейчас не продать, да и деньги так быстро дешевеют!.. Пока до Иркутска доберемся, в пустые бумажки превратятся, только что комнату и оклеим!

– Так ведь страшно! Кто нас здесь защитит, если эти вымогатели опять придут?

Дядюшка Ли помолчал, потом произнес тихо:

– Я знаю способ. Пожертвуем одной комнатой, пригласим на постой двух знатоков тхэккён. Бесплатно. И пусть только попробует кто потом сунуться с поборами.

Через несколько дней в доме появились два молодых парня. Оба стрижены на русский солдатский лад, поэтому по виду их брачный статус не определить. По новоприбывшим некрещеным корейцам легко было понять, женат парень или нет. С косой – значит, не женат, закручены волосы на затылке – уважаемый, семейный человек. Но старожилы волосы стригли коротко, на русский манер, и непонятно было, как определить их семейное положение.

По фамилиям парней никто не звал, только по прозвищам: Гюн – «бамбук» и Кеми – «орех». Каждый мужчина-кореец имеет прозвище. Вот тетушка Ли за глаза называла своего мужа Симсультеги – «упрямец».

А парни своим прозвищам соответствовали совершенно. Гюн – высокий, худой и жилистый, все суставы выпирали, как соединения коленец бамбука. Кеми – круглоголовый и круглоплечий, и ноги у него разъезжались колесом. Днем они следили за порядком на складе, владелец которого – удачливый купец и уважаемый человек Цой Зя Хен – получил подряд на снабжение русского военного флота, а по вечерам в освобожденном от онгги [43] сарае дядюшки Ли обучали желающих искусству борьбы. А желающих было хоть отбавляй.

– У меня теперь целая армия защитников, – посмеивался ободрившийся дядюшка Ли.

Тетушка Ли вздохнула с облегчением, а вот жизнь Мирэ изрядно осложнилась. Трудно оставаться незаметной, когда вокруг столько молодых одиноких мужчин, похожих на бойцовых петухов. Будь ее воля, Мирэ сидела бы вечерами в задней комнате и читала русский букварь, который принес ей соседский Мися. Но забот по хозяйству становилось все больше. Новые квартиранты одежду меняли часто, и Мирэ почти каждый день тащилась по непросыхавшей грязи – дожди не давали вздохнуть – к речке стирать и полоскать белье. А светлыми июльскими вечерами – в Корее они назывались бы «малая и большая жара» – Мирэ по распоряжению тетушки Ли мыла во дворе онгги, готовя их к осенней засолке.

Размером онгги такие, что, если присесть, Мирэ могла бы поместиться внутри с головой. Было их больше двух десятков, и, изгнанные борцами из сарая, они стояли вдоль забора, словно солдаты на страже. Каждый горшок нужно было осторожно повалить на бок, залезть по пояс в середку с котелком горячей воды, разбавленной уксусом, и хорошенько отдраить морской губкой пористую глину. Хочешь не хочешь, но юбку, чтобы не замочить, приходилось заправлять повыше, оголяя коленки. А юбка русского покроя, которой снабдила Мирэ для хозяйственных работ тетушка Ли, была из ситца, тонкая, тут же намокала от воды и прилипала к бедрам. Стыд, да и только. Вылезешь из горшка, оглядишься – а какой-нибудь юнец на тебя пялится; поймав взгляд, краснеет и уносится прочь.

А ночью из соседней комнаты – густой мужской храп, как тут заснешь? А заснешь – приходит во сне дух Тигра со вставшей плотью, и надо ему все время показывать свои кресты, тогда он исчезает в оконном стекле…

Мирэ ощущала себя пустым горшком, не выполняющим своего предназначения – вынашивать и рожать детей. Со смерти матери она всегда выходила из дома с ребенком за спиной: сначала носила сестру, потом – соседских детей, у которых была нянькой за еду, а как вышла замуж – своих детей. А теперь она шла к далекому колодцу и обратно с большим тазом на голове и чувствовала себя неуверенно: не хватало груза за спиной или хотя бы в животе. А еще она очень скучала по мужу, да и ревновала, хотя старалась подавить это непозволительное чувство, потому что ревность жены – у корейцев достаточная причина, чтобы муж с ревнивицей развелся.

Вспомнила Мирэ свои волнения перед замужеством. Ким-сонсэнним – уважаемый учитель Ким – умел говорить красиво и возвышенно, чем вызывал любовь своих учеников и интерес женщин. А он, такой взрослый, искушенный жизнью и обласканный вниманием ненасытных вдов [44] мужчина, женится на деревенской девчонке… Мирэ трепетала от одной только мысли: не сбежит ли он от жены-неумехи в первую же неделю? Ведь у нее не было ни матери, ни даже тети, которая посвятила бы ее в постельные дела.

Тогда Мирэ достала черепаховую заколку, подаренную в детстве отцом за находку женьшеня, и пошла к дому, где жила кисэн. Некоторые кисэн тоже бежали от японцев в Кандо, в Маньчжурию, не желая развлекать спесивых оккупантов и учить их язык.

Пошла рано утром – утром, по рассуждениям Мирэ, у кисэн гостей не бывает. Оробела уже у ворот. Новые ворота, покрытые лаком, с символом ым-ян [45] красно-черного цвета посередине, сообщали прохожим, что хозяйка живет в достатке. Польстится ли такая состоятельная госпожа на черепаховую заколку? Мирэ постучала. За воротами заворчала собака, негромко обозначая свое присутствие. Конечно, брехливую собаку кисэн держать не будет – бестолковый лай распугает всех гостей.

Легкие шаги по ступеням, по каменной дорожке, и в воротах появилась маленькая щель, а в ней глаз молодой, но, судя по взгляду, опытной девушки с обвитой вкруг головы косой, какую носили служанки, – на такой подставке легче переносить тазы и корзины. Мирэ молча поклонилась.

– Сирота? – первым делом спросила служанка.

Мирэ кивнула, так и не открывая рта.

– За наставлением?

Мирэ кивнула дважды.

– Госпожа еще спит. Приходи в полдень. Деньги-то у тебя есть?

Мирэ достала из мешочка для амулетов, какой носит при себе любая женщина, и поднесла ближе к щели заколку.