Хлоя командует начать подготовку к снятию крошки.

АИК снимают медленно, с расстановкой; но волнуются зря.

— Стабилен. — Норт поворачивается к Дэниэлу. — Крошку можно убирать.

За Прескоттом и Чейз закрывается дверь; зашивается грудина, накладываются повязки.

— Готовьте циклоспорин и возвращайте в палату.

Прайс бросает окровавленные перчатки в ведро и сдергивает маску.

— Мы закончили.

*

В санитарной комнате для сотрудников больницы на удивление пусто и пахнет сыростью; в раздевалке, отделанной в нежно-зеленых тонах, вдоль стен стоят длинные деревянные скамьи с тянущимися шкафчиками на замках. Сама по себе душевая представляет собой длинное помещение с кабинками, разделенными стенками из пластика и шторками — бюджетно, удобно и просто.

Хлоя сбрасывает с себя костюм, бросает сверху белье, выбирается из кед и подставляет ноющее от напряжения тело почти кипящим струям — ей необходима стерильность и полное спокойствие. Крошечный порез на пальце — результат дрожащих рук Норта-младшего — саднит, когда на него попадает жидкое мыло из дозатора.

Черничный шампунь смывает с волос усталость и синей пеной опадает к ее ногам; Хлоя думает, что ей действительно пора покраситься, иначе есть риск потерять образ хирурга-бунтарки: отросшие темно-русые корни резко контрастируют с яркостью синевы.

Хлопает входная дверь, поток воздуха резко охлаждает ступни разгоряченной Прайс. В раздевалке слышится шорох и глубокий вздох, падает на пол тюбик шампуня, раздается чертыхание, и кто-то проскальзывает в душевые.

Каштановую макушку Колфилд Хлоя видит из-за низкой стенки и поэтому бросает короткое: «Привет», отчего студентка визжит и поскальзывается.

— Боже, Колфилд, ты не ушиблась?

У Хлои нет никакого желания выбираться наружу, и иллюзия заботы удается ей очень плохо. Макс потирает ушибленный копчик, поднимается и включает воду.

— Здравствуйте, доктор Прайс.

— Блять, прекрати называть меня доктором Прайс, — огрызается Хлоя. — Я так заебалась, Колфилд, с этими докторами, что хочу сдохнуть здесь и сейчас.

Макс молча наливает на мочалку самый дешевый гель для душа и начинает намыливать плечи.

— Свариться заживо в кипятке, — продолжает Прайс. — И знаешь что? В этом же котле сварить Прескотта.

— Старшего или младшего? — осторожно уточняет Колфилд.

— Обоих! — отвечает Хлоя и добавляет еще больше горячей воды.

Макс чуть не задыхается в черничном паре, но героически терпит — она с детства ненавидит ароматизаторы, предпочитая все, на чем написано «без запаха».

— Вы были прекрасны на операции, — тихонько говорит она, стараясь глубоко не вдыхать.

— Нет, прекраснее всего на операции сегодня была моя крошка. — Хлоя садится прямо на пол душевой кабинки. — Она прямо-таки блистала!

— Ваша... крошка?

— Аппарат «сердце — легкие», алло, Колфилд, включай остатки мозга. Иначе будешь пересдавать мне всю программу с первого курса.

Прайс вытягивает ноги — по привычке, — и потоки воды, огибая ее тело, льются по плиточному полу.

Макс говорит «угу» и взбивает пену на голове; пахнет молочной кислотой, и Хлоя кривится.

— Господи, Колфилд, ты там дегтем моешься?

— Это единственный шампунь без ароматизаторов, — оправдывается Макс. — Между прочим, это очень полезно для волос!

— Пф, — фыркает Хлоя. — А почему ты вообще моешься тут, а не в общежитии?

— У нас нет горячей воды, — отвечает Колфилд. — Раз в неделю ее выключают... на неделю. Поэтому я всегда тут моюсь. А Вы?

— Что — я?

— Что Вы тут делаете?

— Наркотики покупаю, ты что, не видишь? — Прайс закатывает глаза. — Что за тупой вопрос?

— Я имела в виду, у Вас же есть дом... Ну... Там тоже есть ванна... Вода...

Повисшая в воздухе тишина вместо ответа дает Макс понять, что она сморозила очередную глупость.

Хлоя бросает взгляд на непромокаемые часы: тяжелый циферблат на тонком ремешке показывает девять вечера. Трансплантация длится всего четыре часа, еще два они тратят на документы, и час Прайс просто лежит распятым Христом у себя на полу кабинета — встать ее не заставляет даже стакан кофе.

— Колфилд, твой интеллект меня убивает.

Прайс поднимается на ноги и выключает воду; Макс, привыкшая принимать душ быстро, тоже закручивает кран.

Они синхронно выходят из кабинок — Хлоя, замотанная в зеленое полотенце с пиратским черепом, и Макс — в нижнем белье на мокрое тело.

Прайс скользит по ней взглядом, бесстыдно разглядывая россыпь родинок на груди, а после подходит к практикантке и касается трех самых крупных из них.

— Треугольник, — говорит она, и вода синими каплями стекает по телу с ее волос.

— Да... — хрипит Макс, не отводя глаз от губ Хлои — несмотря на недавний душ, они снова кажутся сухими.

Край короткого полотенца на секунду падает, и Хлоя стремительно подхватывает его одной рукой; но Макс уже успевает заметить тонкий шрам около левого соска — будто кошка коготками царапнула.

— Уильямс считает, что родинки в форме треугольника — метка счастья.

Вкрадчиво-мягкие нотки в голосе Прайс заставляют Макс задрожать.

— У меня много... родинок... таких... — выдыхает она.

— Покажешь? — Хлоя вскидывает бровь и улыбается уголком губ.

Макс алеет.

— Брось, Колфилд, я пошутила! — Прайс хлопает ее по плечу, придерживая все еще норовящее упасть полотенце. — Ты не в моем вкусе!

— А кто тогда в Вашем вкусе? — не удерживается Макс.

Вопрос остается без ответа — хохочущая Хлоя скрывается в раздевалке, и Колфилд, сжав руки в кулаки, остается наедине с ледяным сквозняком.

*

Темнота рисует на ней короткими взглядами желание, пресекает попытки избежать, ломает намерения скрыться, истребляет все это на корню.

Темнота берет ее запястья в руки и кладет в самый низ живота, вплотную придвигается, приближает свой подбородок и не позволяет дышать.

Темнота блуждает по ней дьявольски голодными глазами, трогает выточки, наслаждается легким испугом — а вдруг увидят, зайдут, услышат? — и оплетает ее коконом ласки, раскрывая губы настойчивым языком.

Темнота съедает остатки сомнений не терпящим отлагательств ртом; запрокидывает голову назад, подставляет шею горящим губам, целует острые ключицы, стягивает ненужную одежду — на пол летят белый халат и серое белье.

Темнота мерит ею углы, бросает на кровать, ласково касается ребер, прижимает к ледяным простыням хрупкими лопатками.

Макс часто дышит, одной ладонью закрывая рот; врастает другой в бедра, двигается сбивчиво, сумбурно, измеряя свою глубину фалангами тонких пальцев.

Извивается петлей, хватает воздух, натягивается струной и скулит, зубами впиваясь в ладонь, пальцами — в себя.

В воздухе повисает четырехбуквенное:

— Хлоя!..

*

Прайс открывает бутылку рома о дорогую столешницу, не заботясь о сохранности поверхности.

Врачи не пьют?

Абсолютнейшая ложь.

Давай, расскажи мне, что такое тяжелый день, а я расскажу тебе, что такое тяжелая жизнь — неспасенная, забытая, ненужная, бессмысленная. Такая же острая и лживая, как и я сама.

Перенеси меня в реальность, пишет Хлоя, кем я стану — россыпью родинок на твоей груди? Мелодией в плеере? Заброшенными порножурналами под кроватью?

Так кем я стану для тебя, когда ты проснешься, когда ты откроешь глаза — вспомнишь ли ты меня, Эмбер, захочешь ли ты сказать мне: «Спасибо, что не бросила»? Дашь ли ты мне пощечину, накричишь, отошлешь прочь или притянешь к себе?

Какие твои губы на вкус? Медово-пряные, горчично-острые или нежно-зефирные, как безе? Любишь ли ты безе до сих пор? Помнишь ли, как я покупала их тебе на заправках? Доллар восемьдесят, Рейчел, карманные деньги на день я тратила на твои любимые мерзкие безе.

Забавно, как сердце порой обманывает нас. Мы влюбляемся так легко, даже несмотря на то, что это совершенно неправильно.