Хлоя, чертова Хлоя, доктор-с-переломанным-сердцем, квинтэссенция парадоксальных мыслей, черные гибискусы из-под пальцев, жженная карамель прикосновений.
— Колфилд.
Макс взвизгивает от неожиданности.
Нейтан скорчился на полу, и руки его дрожат так сильно, что они — первое, что замечает Макс.
— Какого хера ты тут делаешь?
Бесцветное лицо словно отражено засвеченными фильтрами: агонический изгиб губ, глаза-иголки, наточенные скулы; Прескотт цепляется за свой красный бомбер, пытаясь унять предательский тремор.
— Работаю, — отвечает она первое, что приходит на ум.
Побочные эффекты способны сожрать все его рефлексы, безусловные и условные, но презрение, это законсервированное в собственной гнили презрение не сожрет никто.
Нейтан перестает чувствовать свой язык; поэтому вместо вопроса «Где Норт?» рождается простое:
— Где?
— В больнице. Это здание между баром, где ты ширяешься, и баром, где ты бухаешь, — язвительно отвечает Макс.
Нейтан заходится в припадочно-остром кашле и думает, что мозгов у Колфилд никогда не наблюдалось.
Тело Нейтана отделяется от него, отдаляясь — ему так хорошо, словно он перестает существовать; и эти мгновения — без окружающего мира, без веселых сук-таблеток, без остроигольчатых шприцов — эти мгновения стоят всех побочек после.
Поплывшими голубыми глазами Прескотт оглядывает Макс, которая выглядит так, будто пережила очередную вселенскую катастрофу; возможно, сегодня это башни-близнецы или убийство Кеннеди: дрожащая и тонкая, неровно порванная по краям, Колфилд — словно бумага; ненужный, выброшенный комок; и Нейтан думает, что никогда не видел ее такой прежде.
— Что, Прайс тебе опять не дала? — Раскаленные добела слова прожигают скомканный лист. — Ты просто не в ее вкусе, детка. — Нейтан встает, опираясь рукой о стену. Он такой же жалкий, как и она сама; вот только у него есть хотя бы Чейз, а что есть у Колфилд, кроме преданного взгляда щенка? — Только тупой не мог догадаться, что ты течешь по ней, Колфилд.
Макс делает к нему шаг, и ее лицо искривляется гримасой едва сдерживаемого гнева.
— По таким бездарным докторишкам с купленными лицензиями текут только такие, как ты, Колфилд — такие же жалкие недолесбухи с комплексами и завышенным самомнением.
Пощечина обжигает скулу, и цвета пускаются в пляс.
— Что здесь происходит?
Макс оборачивается.
За ее спиной, кутаясь в теплый темно-зеленый шарф и скрестив руки на груди, стоит Хлоя.
— Твои шавки на меня огрызаются, — зло отвечает Нейтан, пряча руки в карманы штанов.
Прайс шагает к нему навстречу, и Макс чувствует, как от медика пахнет послеобеденными сигаретами — мятая пачка «Marlboro» торчит из кармана ее джинсов.
— Если бы мои шавки на тебя огрызались, ты бы уже спал в морге. — Хлоя сверкает глазами. — Что ты тут забыл?
— Дела были, — сквозь зубы цедит Прескотт, бочком обходя Прайс и направляясь к двери. — Не лезь ко мне, доктор.
— Придется, иначе ты полезешь в чьи-нибудь внутренности, — парирует Хлоя.
Дверь за Нейтаном громко хлопает, и во внутренностях Макс начинают медленно расти колючки.
Стрелки часов застывают.
Хлоя остается с Макс наедине.
— Ублюдок, — выплевывает Прайс. — Ты в порядке, Колфилд?
Макс кивает; она стоит посреди комнаты — нелепая, растрепанная, слишком худая даже для студента-медика — и мысленно лелеет свою горящую от удара о щеку Прескотта ладонь.
— Доктор Прайс... — Она больше не может, просто не имеет права называть ее «Хлоя». — Доктор Прайс, мне надо с Вами поговорить.
— А мне — нет. — Кардиохирург поворачивается и выходит из комнаты.
Медленно-медленно, вместе с движением минутной стрелки, Макс опускается на колени, и жесткий ковер больно впивается в нежную кожу ног.
На ум приходит мысль, что если больно — значит, еще жива, значит, еще не захлебнулась в чернильной синеве отравленных цветов, еще есть смысл пытаться.
И пытаться.
И пытаться.
Она на меня даже не посмотрела, думает Макс, а ведь когда-то я не знала, куда себя деть от взгляда ледяных глаз.
А ведь когда-то — теперь ей кажется, что в прошлой жизни, — Хлоя Прайс смеялась и, ловко орудуя палочками, доказывала ей, что главная героиня «Красотки» ни капли не изменилась.
«Люди вообще не меняются, Колфилд, — говорила она. — В этом-то и вся прелесть. Если тебя предали однажды, то предадут снова. Зато ты будешь знать, от кого ожидать нож меж ребер». И добавляла, мол, а такие, как я, его потом вытаскивают; и смеялась при этом, громко хохотала, закидывала голову назад и хрустела суставами в пальцах.
Случайно оброненная красная пачка сигарет Прайс с зажигалкой внутри становится для Макс знаком — кругом на воде, сначала крошечным и малозначимым, а после — большим и всеобъемлющим.
Макс выбегает из здания, забыв снять халат, бежит к стыку корпусов и дрожащими пальцами достает из мятой пачки сигарету.
Запах Хлои наполняет легкие и заставляет слезиться глаза, но она отчаянно держится, чтобы сохранить в себе это чувство.
И эти первые затяжки едким дымом впиваются в ее легкие токсичным ядом, распространяются по телу, вызывая неконтролируемые судороги, выливающиеся в безмерный и рваный кашель. Ее организм пытается отвергнуть каждый миллилитр едкого дыма, но, вопреки желаниям здравого смысла, Макс не останавливается, а затягивается еще раз.
Дым тоскует вместе с ней, словно раненное смерчами море.
Комментарий к
XII
. Senties dolorem. *Майкл Дебейки — известный кардиохирург.
*Хромофобия — боязнь цветов или ярких окрасок.
*Ханахаки — вымышленная человеческая болезнь, при которой больной откашливает цветы из-за неразделенной любви; передается путем контакта с выплюнутыми цветами.
*Напалм — зажигательная или огнемётная смесь.
Это было тяжело.
Нет, не так – это очень тяжелая глава, которую я писала по строчке в час, потому что страдания для этих персонажей дались мне нелегко.
Спасибо за поддержку leaxan (потому что я без нее никуда) и Fanged (потому что она в меня тоже немножко верит).
И да – обещаю, дальше будет немного света.
====== XIII. Diabolus. ======
Это, кажется, даже весело — не уметь без тебя дышать,
Ждать тебя у прокуренной лестницы, жадно вслушиваясь в каждый шаг.
Ты в меня, как иголка, врезалась, и больней оттого, что ты —
Невозможно, топлёно-нежная, с наступлением темноты.
Окончательно Хлоя заболевает к концу следующей недели, и не помогают ни горячий чай, ни маски, ни профилактические таблетки (две красные капсулы под язык во время обеда). Скрепя сердце она работает с утра до вечера — сначала со шмыгающим носом, а затем с лихорадочным румянцем на щеках.
Середина зимы — страшное время года, это знают во всех больницах; не спасают даже работающие без устали хирурги и аптекари, раздающие таблетки от простуды направо и налево. Хлоя режет, шьет и зашивает, закидывается антибиотиками и оранжево-шипучим витамином C, литрами пьет кипящий кофе, но в пятницу утром все равно обнаруживает на градуснике тридцать восемь.
Чейз недовольно поджимает губы — ее, никогда не болеющую, дергают со всех сторон сильнее, чем остальные блоки, и теперь из-за еще одного заболевшего медика ей придется вызывать подмогу.
— Займись бумагами тогда, — бросает она Хлое. — И сиди дома, пока не выздоровеешь. Иначе положу тебя в инфекционку.
Разморенная, с трудом соображающая Прайс кутается в огромный шарф-плед, влезает в две толстовки сразу и греется у маленького радиатора, одолженного у диагностов. Ее знобит — ледяные кончики пальцев резко контрастируют с горящими щеками, и она закидывается перкоцетом*, заботливо выписанным ей Уильямсом.
Пришедшая на час раньше Колфилд сгибается под тяжестью бумаг: теперь аккуратные красно-синие папки ждут своего часа в кабинете кардиохирурга; и Макс, глядя на Хлою, не может удержаться:
— Давайте я сама все это разберу.