По дороге в Нижний Город интуиция зудела все настойчивее, как комар над ухом. Цепочка выстраивалась слишком гладко: кто-то выяснил график обслуживания, подделал документы, прислал специалиста, способного пережечь управляющую нить, не оставив следов, и все это ради того, чтобы в нужную ночь кристалл промолчал. Кислотная вдова не забрела в клуб случайно, ее привели и услужливо усадили перед камином. Вопрос только, зачем? Убить кого-то конкретного из гостей? Всех сразу? Или это вообще была проверка, разведка боем, а настоящее представление еще впереди? В любом случае ниточка сейчас одна, и ведет она на улицу Жестянщиков.

Дорога от клуба заняла почти час. Улица Жестянщиков встретила его грохотом молоточков, запахом флюса и развешанными над мостовой медными тазами, сверкавшими в редких лучах солнца. Старый фонтан обнаружился в середине улицы: облезлый каменный гном с отбитым носом уныло лил воду из кувшина в зеленую от времени чашу. А сразу за фонтаном улица менялась: грохот стихал, прохожие ускоряли шаг, и тянуло знакомой каждому погорельцу вонью: мокрой сажей, горелым деревом и еще чем-то химическим, едким, от чего першило в горле.

От мастерской «Гельд и сыновья» осталась выгоревшая коробка в два этажа. Крыша провалилась внутрь, оконные проемы чернели пустотой, обугленные стропила торчали из завалов, словно ребра огромной дохлой твари. Кованая вывеска с молотом и кристаллом валялась тут же, наполовину вплавившись в спекшуюся мостовую, что само по себе говорило о многом: обычный пожар не плавит кованое железо. Пепелище было огорожено стражей веревкой с тряпичными флажками, возле которой топтался одинокий молоденький стражник, всем видом демонстрирующий, что охрана обгорелых руин не входила в его планы на сегодняшний день.

— Когда сгорело? — поинтересовался Себастиан, останавливаясь у веревки.

— Прошлой ночью, — охотно отозвался стражник, обрадованный хоть каким-то развлечением. — За час до полуночи полыхнуло разом, говорят, изнутри. Соседи проснулись, а оно уже все в огне, от подвала до конька. Водой заливали до утра, толку никакого, горело даже там, где гореть нечему. А потом так же неожиданно огонь просто взял и исчез.

— Хозяева?

— Не нашли пока. Ни старого Гельда, ни подмастерьев. Соседи говорят, вечером все были в мастерской, свет горел допоздна. А после пожара ни костей, ни следов. Дознаватель сказал, может, жар был такой, что и костей не осталось. — Стражник поежился. — Врет, наверное. Кости после пожара всегда остаются, у меня дед могильщиком был, я знаю.

Прошлой ночью, значит? Себастиан медленно перевел взгляд с обугленных стропил на вплавленную в камень вывеску. Тогда же кислотная вдова вломилась в «Гринвич». Пока он гонял тварь по залу среди визжащих аристократов, на другом конце города кто-то методично превращал в пепел единственную ниточку к человеку, испортившему сигнальный артефакт, вместе со всеми, кто держал ее в руках. Причём делал это по заранее составленному плану, потому что о провале в тот момент еще никто знать не мог. Враг явно аккуратен и нетороплив, к тому же, он имеет доступ к алхимическому огню, способному спалить тела до состояния пепла, и команду таинственных исполнителей с неприметными лицами.

Себастиан поднырнул под веревку, не обращая внимания на протестующее блеяние стражника, и прошелся по краю пепелища. Спекшаяся мостовая, оплавленное железо, ровный слой серо-белой золы. Горело жарко и, главное, равномерно, без очагов. Обычный пожар расползается от одной точки, а этот вспыхнул сразу везде, словно кто-то заранее пропитал здание чем-то горючим от подвала до чердака. В золе у бывшего порога блеснуло, и Себастиан присел, поддев находку ножом. Оплавленный латунный кругляш, бывший когда-то печатью мастерской. Той же печатью, оттиск которой красовался в журнале клуба «Гринвич» под закорючкой неприметного мастера.

— Эй, туда нельзя! — запоздало возмутился стражник.

— Мне можно. — Истребитель выпрямился, убирая кругляш в карман и демонстрируя знак на руке. — Какой вообще смысл тут стоять? Все, что было ценного, сгорело вместе с владельцем мастерской и всеми подмастерьями.

— Не всеми, — поправил стражник. — Пропали Гельд и два подмастерья. Третий-то, рыжий, который старший, еще за две недели до пожара слег. Живёт сейчас у сестры на соседней улице, горячка у него, доктор ходит. Повезло бедолаге, что захворал.

Себастиан очень медленно повернулся к стражнику.

— Рыжий? С косичками в бороде?

— Ну да, Торвин. А вы откуда знаете?

Повезло, значит, что захворал. Ровно за две недели до пожара, в тот день, когда в клуб вместо него отправился неприметный человек с поддельными бумагами. Интуиция перестала зудеть и завыла в полный голос.

— Мне нужен точный адрес места, где он живёт, — потребовал истребитель, и что-то в его голосе заставило стражника вытянуться по стойке смирно. — Быстро.

Соседняя улица оказалась тихой и почти чистой, из тех, где живут мастеровые с постоянным заработком. Нужный дом Себастиан нашел быстро: небольшое двухэтажное строение с геранью на подоконниках и жестяным петухом на коньке крыши. Ставни закрыты, из трубы не идет дым, хотя день стоит прохладный, а в доме, если верить стражнику, лежит больной с горячкой. Дурной знак. Истребитель поднялся на крыльцо и взялся за дверной молоток, но стучать не пришлось: от первого же касания дверь беззвучно приоткрылась. Внутри стояла глухая тишина, и пахло лекарственными травами, воском и еще кое-чем, что Себастиан за годы работы научился узнавать раньше, чем видеть. Так пахнет остывающее тело.

Женщина, видимо, сестра Торвина, сидела в кресле у холодного камина, уронив на колени недовязанный чулок. Полная немолодая гномка с аккуратно заплетенными седыми косами выглядела задремавшей, и только восковая бледность лица и застывшие белёсые глаза выдавали, что этот сон стал вечным. Сам Торвин лежал в спальне на втором этаже, укрытый одеялом до подбородка. Рыжая борода с косичками разметалась по подушке, на прикроватном столике теснились склянки с микстурами, стакан с водой и ложка. Идиллическая картина выздоравливающего больного, если не считать того, что он уже не дышал.

Себастиан методично осмотрел оба тела. На первый взгляд ни ран, ни синяков, ни следов борьбы, лица спокойные, почти умиротворенные. Лишь откинув рыжую бороду и приподняв голову гнома, он нашел то, что искал: крошечный прокол у основания черепа, тонкий и точный, от стилета не шире вязальной спицы. У сестры внизу обнаружился такой же. Оба умерли во сне, не успев даже испугаться, причём совсем недавно: тела остыли, но окоченение еще не наступило. Этой ночью, вскоре после пожара. Убийца шел по списку и вычеркивал имена одно за другим, а истребитель опоздал совсем ненадолго.

Дом при этом выглядел нетронутым. Ящики задвинуты, замки целы, на комоде нетронутая шкатулка с серебряными украшениями. И все же что-то в спальне царапало глаз. Себастиан медленно обвел взглядом комнату и понял: сундук у стены стоял чуть косо, не по вытертому следу на половицах, а стопка бумаг на бюро лежала слишком небрежно. Что-то здесь всё-таки искали. Аккуратно, неторопливо, возвращая каждую вещь почти на место. И, судя по пустой нижней полке бюро с прямоугольным следом от пыли, это что-то нашли и забрали. Себастиан мог предположить, что это были записи, письма, а может, рабочие тетради подмастерья, который восемь лет обслуживал сигнальные артефакты по всему городу.

Оставался последний вопрос, и для ответа на него у Себастиана имелся свой собственный метод. Он достал из-за пазухи мешочек, развязал шнурок и осторожно вытряхнул на ладонь щепоть тускло-серой пыльцы, мелкой, как высококачественная мука. Пыльца пепельного следопыта, слепой твари из глубины Пустошей, которая находит добычу по остаточному следу жизни. Любое живое существо оставляет за собой такой след, невидимый и стойкий, а чешуя следопыта покрыта пыльцой, липнущей к этим следам, иначе слепому охотнику попросту не выжить. Себастиан в свое время соскреб с туши убитого следопыта почти полфунта этой пыли, выслушав от напарника целую лекцию о том, что нормальные люди снимают с добычи шкуру, а не перхоть. С тех пор напарника давно нет в живых, а пыльца исправно работает.