– Поздно ты сегодня.

– Да она и легла позже всех, – махнул рукой дядька Лавр. – Ты, Марфуша, готовить не суйся, без тебя справятся. Ты воды натаскай и в зал иди.

Побегала я туда-сюда с ведрами к колодцу по двору, уж снежком запорошенному – уж две недели как отыграли Велесову ночь, которая в других странах Самайном зовется, и зима уже стучалась-порошила в двери. Вышла я в зал, а там все этот горемычный белобрысый сидит. На стенку теперь откинулся и глаза закрыл. Ну я ему быстренько в подпол спустилась, кваску нацедила из бочки, такого, ядреного, холодного, чтобы всю дурь из головы вышиб, и, поднявшись, на стол поставила.

Он глаза под очками растерянно-недоуменно поднял – а они у него, мамочки, еще светлее, чем у меня, почти прозрачно-голубые. И лицо такое вытянутое… не хранцуз точно и не норвей, все же немец или датляндец. Тут я и мешочки на поясе широком увидела, и кольца на руках, и серьгу-амулет в ухе. Колдун, что ли?

– Испей, – говорю, – мил человек, квасу хлебно-березового. Он с утра голову проясняет.

– Я не заказывать, – отвечает недоуменно. По-нашему говорит почти чисто.

– Так за счет заведения, – улыбнулась я. Всякий торговец знает, что если человеку приятно сначала сделать, так он потом в благодарность пол-лавки у тебя скупит.

Он кружку взял, понюхал с подозрением, отпил и заморгал ошеломленно. Брови удивлённо поползли вверх, и он ещё отпил, побольше. А затем еще, словно прислушиваясь к себе. И неуверенно улыбнулся.

– Это ты, бедный, и квасу настоящего русского не пробовал, что ли? – посочувствовала я. – Так я еще налью. А если голова вдруг болит, то в корчме настоечка есть, на девяноста девяти травах. Я ее сама готовлю. Любую хворь снимает.

– Любую? – усомнился он.

– Ну почти, – не стала совсем уж лукавить я. – Но голову лечит только так!

– А давать, фрекен! – махнул он рукой. – А то и верно голова как в туман. Я могу и сам себя подлечить, но любопытно… как-это по-росски… испытать эксперимент?

Принесла я ему стопочку. Выпил он, закашлялся, слёзы из глаз брызнули, по столу ладонью постучал и выдохнул что-то по-датляндски про Господа на небесах и про Одина – покровителя. Все же датляндец, я аж гордость за чуйку свою испытала.

Колдун же посидел, прислушался к себе, губы облизал.

– Есть тут, – говорит, – и мята, и лавендер, и кипрей… и крапива, верно я говорить? И кора дуб чувствую, и чабрец. А больше я и не определить.

Он снова подумал и плечи расправил. Посмотрел на меня удивленно.

– Голова прошла, – сказал озадаченно. – И правда работать твоя настойка, фрекен.

– А то, – ответила я горделиво, на датляндский переходя. – У меня все работает, господин колдун. А сейчас я тебе пирожка медового принесу да вчерашних щей. Какая бы беда ни была у тебя, сразу впятеро меньше покажется, вот увидишь!

Он спорить не стал, лишь улыбнулся слабо.

– Если бы, – пробормотал себе под нос.

Да я и слушать не стала, побежала еды накладывать. Ведь известно, сытый мужчина – довольный мужчина.

В кухне уже вовсю котлы парят, каша кипит, с улицы уже петухи кричат – скоро-скоро солнышко выйдет. Слышно, как кони гостевые в конюшне всхрапывают да копытами перебирают.

Стал он есть, а я столы протираю, паутину с углов стряхиваю, на него поглядываю. Поел он – и правда повеселел чуть, монетки на стол положил – а кошель-то худоват, сразу видно, не богач. Покосился на меня.

Я посуду унесла, вернулась.

– А это тебе, фрекен, за доброе слово, – сказал он и положил на край стола маленькую серебряную монетку.

Я деловито подошла, монетку взяла, вытерла передником, на зуб попробовала. И правда, серебро – я ее в пояс и засунула.

– Спасибо, – говорю, – герр колдун, вот из Датляндии гости всегда вежливые да обходительные.

Он усмехнулся рассеянно как-то.

– Откуда узнала, что я из Датляндии, фрекен?

– А я смекалистая, герр колдун, – бойко ответила я, протирая раму от окна. Гляжу, вновь усмехнулся и снова загрустил. – Может, расскажешь, герр колдун, что за печаль тебя снедает? Может, моя смекалка тебе и поможет?

Он вздохнул. В мешок свой полез, который, чем-то туго набитый – котелок там, что ли? – на лавке лежал. И вытащил оттуда… Яблоко? Да не бывает яблок таких больших. Капусту большую? Да не бывает капуст таких оранжевых и ребристых. На стол положил – что-то пузатое, как солнышко яркое, а сверху огрызок стебля такой толстый, как канат.

– Репа, что ли? – говорю с сомнением и принюхиваюсь. Пахнет чуть сладковато, но едва-едва. – Или дынный плод асийский? Али все же яблоко такое вырастили? Да что же это, герр колдун, овощ или фрукт?

И я пальцем чудо это потрогала – твердая, гладкая, как кора осиновая.

– Овощ это заморский, из земель далеких, – вздохнул колдун. – Тыква называется. Знаю, что с ним там каша варить. А у меня их, фрекен, тысяча триста тринадцать. Девять я купцам на пробу в разных городах сумел всучить, вот до Новограда добрался, но они торговать им отказываются – овощ незнакомый, может десяток купят, а какой купцу интерес с десятка? А мне надо за год их в дело пустить, потому что… – тут он осекся, махнул рукой и совсем закручинился. – Короче, вопрос жизни и смерти это!

– Так что это, – спросила я жизнерадостно, – выходит, у тебя на продажу есть то, чего ни у кого во всем Дивномирье нет?

– Скорее, то, что никому в Дивномирье не надо, – ответил он невесело. – Хоть обратно в Заморье все эти тыквы отправить, но далеко это, сил не хватит.

– А ты каши свари, угости купцов-то, – подсказала я. – Им же надо знать, что продавать!

– Да не уметь я варить, – с досадой ответил он. – Я и-зо-бре-та-тель!

А у меня глаз загорелся, я думаю, это ж если ему долю предложить, так я себе и на лавочку насобираю. И только рот открыла, как ввалилась в корчму ватага варяхов и стала требовать еды, затем пришли караванщики с Аравии, затем пара волхвов пришла и, заметив коллегу, сели к датляндцу за стол и завели разговор о делах своих, колдовских. А я же все это время бегала, яства на столы метала, посуду убирала. Дядька Горомысл у двери сел – чтобы никто не ушел, не расплатившись.

А я гляжу – колдун-то волхвам тыкву показывает и что-то неловко рассказывает. А те с сомнением головами покрутили. Видать, он купить предлагал, а они отказались. Он с досады наверх, в гостевые комнаты, и ушел.

Глава 2

Думала я к нему подойти, как народ рассосется меж завтраком и обедом, да додумать не успела. Только-только опустела корчма, как скрипнула дверь со двора, и в зал нянюшка моя старенькая забежала. Платок набок съехал, грудь ходуном ходит, лицо белое.

– Марфуша, – шепчет, – беда!

Я на дядьку Горомысла глянула, а он мне кивает, усы качаются – мол иди, пригляжу. Увела я нянюшку в свою каморку, усадила на лавку, воды в деревянной плошке подала. Она глоток отпила и давай рассказывать.

Приехал, мол, вчера воевода в Новоград ночью, а сегодня с утра, объезжая дозоры, мимо моего отеческого дома, из которого меня выселили, проезжал. И, видимо, вспомнил про моего отца, потому что сошел с коня и прямо в дом направился. Дядька Ермолай и Жуковна ему кланяются, а воевода сел за стол, бороду огладил и спросил строго: а где, мол, дочь Ерофея Афанасьевича, друга моего покойного? Почему не вижу?

А дядька ему и пропел, что держит меня как родную дочь, в шелках и бархате. А не видать меня потому, что я с сыном его Богшей уже сговорена, к свадьбе готовлюсь, потому и живу в другом доме, краше этого, с няньками и бабками, оттуда и свадебным поездом поеду.

– А воевода что? – спросила я, а у самой сердце будто в ледяную воду упало.

Нянюшка промокнула слезу рукавом.

– А воевода, Марфушенька, сначала нахмурился, а потом дядька ему шубу соболью поднес да коня гнедого. Он подобрел, сказал, что на свадьбу благословляет. И что сам тебя к алтарю-то поведет.

Я на лавку рядом с ней так и села. Не подумайте, девица я практичная. Был бы то не Богша, кто другой из дядькиных сыновей, может, и согласилась бы. Вошла бы в дом хозяйкой, а там уж потихоньку и всю родню, и змеищу-Жуковну к ногтю бы прижала. Что тут говорить – я с детства знала, что выйду за того, на кого укажут, и буду жить с мужем хоть сильным, хоть слабым, хоть разумным, хоть глуповатым, как уж получится. Тут уж главное самой разумной да бойкой быть.