— Прости, дорогой, мы не хотели тебя разбудить. Как ты себя чувствуешь?

Как всегда, она встретила его на полпути, наклонилась, обвила руками его шею и прижалась губами к его губам. На их любовь стоило смотреть. Прекрасная связь, доказывающая, что встреча с родственной душой способна пережить даже самые тяжёлые преграды.

— Горло болит, но в остальном сегодня было не так плохо. Думаю, простуда проходит, — с улыбкой, от которой мы с Селестой застонали, он схватил маму за бёдра и усадил к себе на колени. — Я скучал.

— Так, вы двое, хватит, — сказала Селеста, замахав на них руками. На секунду мы все рассмеялись. Счастье было здесь и тут же исчезло. Мы уже редко испытывали такую радость. Всё стало слишком тяжёлым. Слишком неопределённым. Слишком большим для нас.

И вот так атмосфера в комнате изменилась, и жизнь снова стала тяжёлой.

— Итак, — начала мама, и глаза почти сразу наполнились слезами. Папа крепко держал её, не позволяя слезть с колен, пока она говорила. — Мы с твоим отцом разговаривали о будущем, особенно с учётом его здоровья.

И тогда я поняла, что они решили.

Папа не всегда был парализован ниже пояса. Когда мне было десять, он тренировался для забегов, когда не работал плотником и не рассказывал нам истории о временах до войн. Мы не были богаты, далеко нет, но жили намного лучше многих. И, что важнее, папа был здоров.

А потом однажды, будто из ниоткуда, когда он бегал по дому, гоняясь за нами с Селестой, нижняя часть его позвоночника разрушилась.

Соседи говорили, что его наказали сами звёзды. Целители эади боялись, что он дурное предзнаменование. Всё, что я знала в тот момент, это то, что звёзды действительно ошибаются.

Конечно, папа всегда был оптимистичным лучом солнца. Он старательно проходил терапию и, несмотря на то что их с мамой накопления быстро таяли, искренне верил, что всё будет хорошо. Но эади не разрешали получать образование выше базового. Им не давали шанс иметь высокооплачиваемую работу или заниматься чем-то большим, чем то, что шайтаны считали низким трудом.

Если бы только основные роды понимали, что работа, которую они не хотят делать, и держит Даджахим на плаву.

Но папа делал что мог. Пока не начал принимать хайю. Именно тогда мы узнали, что, хотя она продлевает жизнь, хайя разрушает того, кто её пьёт. Она заставляет медленно и мучительно угасать. Поэтому, когда мама открыла рот, я точно знала, что она скажет.

— Мы решили прекратить принимать хайю, — наконец прошептала мама.

Тишина вторглась в пространство, как война шайтанов, безжалостно атакуя мои чувства. Я задыхалась от неё, пока взгляд метался между серыми глазами матери и медовыми глазами отца. Одна слеза скатилась по моей щеке ровно в тот миг, когда другая сорвалась с ресниц мамы, и тогда я поняла, что сожгу весь мир дотла, прежде чем потеряю их.

— Ни за что, — прошипела я, выпрямляя спину.

— Это не тебе решать, Нова, — отрезала мама, и тон стал холоднее.

— Да нихрена подобного! Я тоже часть этой семьи, и я говорю нет!

Селеста схватила меня за руку, оттаскивая назад и удерживая от чего-то по-настоящему глупого. Например, от желания придушить родителей за то, что они посмели меня оставить.

— Не смей так разговаривать со своей матерью! — голос папы прогремел громом. Не такой резкий, как у мамы, но такой же требовательный. Странным образом этот низкий тон успокаивал, несмотря на явный приказ. Было приятно, что, несмотря на наш возраст, мы всё ещё жили как семья, полная юности и обещаний. Только новые начала и возможности, хотя ни того, ни другого у нас не будет, если они прекратят хайю.

Я не могла их потерять. Просто не могла.

— Пожалуйста, дайте мне время что-нибудь придумать. Я справлюсь.

Я подошла ближе к ним, и в тот же миг мне снова стало десять лет. Я будто опять стояла на коленях у изножья отцовской кровати и молила звёзды о милости. Я тогда не знала, что через пятнадцать лет их милость придёт и окажется ещё и наказанием.

— Звёздочка, пожалуйста, будь разумной, — рука отца медленно потянулась ко мне. Его слова коснулись моей щеки за мгновение до пальцев. Как и все эти десятилетия назад, я упала на колени и положила сцепленные руки ему на ногу.

— Дайте мне хотя бы год, — взмолилась я.

— Нам больно, Нова, — прошептала мама. — Папе больно.

Слёзы лились по моим щекам, смешиваясь с соплями, стекающими из носа. Я выглядела жалко, но не собиралась прекращать унижаться.

Мне просто нужно было ещё немного времени.

— Хорошо, тогда дайте мне срок, пока я не поступлю в Академию элиты. Я получу тени. Пожалуйста, останьтесь до тех пор. Всё, о чём я прошу, это увидеть мой выпуск и то, как я стану элитником.

Позади я почувствовала, как руки Селесты легли мне на плечи. Сколько бы мы ни спорили, мы всегда находили способ стать единым целым. Её колени мягче коснулись деревянного пола, и единственным звуком оставались мои рыдания, пока она обнимала меня.

Если они откажутся от хайи, она тоже откажется. Они все перестанут существовать. Они оставят меня.

— Пожалуйста, — я просила родителей? Селесту? Сами звёзды? Я не знала. Всё, что я могла делать, это продолжать умолять.

Мамино лицо покраснело от рыданий, отец держался куда собраннее, но всё равно выглядел убитым горем.

— Хорошо. Если ты получишь тени, мы подождём, — согласился папа, а мама кивнула с его колен. Селеста крепче сжала меня сбоку, и мы все провалились в чувство нависающей беды.

Глава 3

Нова

«Папа говорит, что звёзды нуждаются в нас сильнее, чем мы в них. Без нас им было бы ужасно скучно. Однажды он даже сказал, что магия и богатство только развращают людей. Иногда, когда он рассказывает нам истории о тёмных временах до того, как звёзды принесли нам магию, я думаю, что он прав».

— Из дневника Новы Тершетты, 9239 г. ПЗ

Глубокой ночью, когда все уже уснули, а храп Селесты громко доносился с другой стороны нашей комнаты, я выбралась из постели. Носки приглушали мои шаги, пока я шла по коридору мимо открытой двери в спальню родителей.

Когда-то этот дом был почти красивым по меркам эади, но с годами всё медленно менялось. Фактурные стены давно вышли из моды, дерево утратило прежний вишнёвый блеск. Я не помнила, каким дом был во времена своей лучшей поры, но и к роскоши меня особенно не тянуло.

Богатство портило людей.

Селеста, возможно, поспорила бы со мной, но в ней говорила художница. У неё был глаз на красоту, необыкновенная способность делать безупречным всё, к чему она прикасалась. Её картины украшали стены, начиная с тех, что она рисовала в детстве, едва умея выводить ровные линии, и заканчивая последними работами, похожими скорее на реальность, чем на искусство. Мама ненавидела, что мы с Селестой вынуждены помогать в её аптекарской лавке, но больше всего она отказывалась отнимать у Селесты всё время. Она не хотела видеть, как забирают ещё у одной её дочери мечты. Она не знала лишь одного, я была более чем счастлива быть солдатом. Если бы только при этом у меня оставались они.

С этой мыслью в голове я положила ладонь на пустой участок стены там, где коридор, сразу за ванной, переходил в кухню. Закрыв глаза, я пожелала, чтобы дверь появилась, представляя зернистое дерево и овальную ручку. И в тот же миг почувствовала, как поверхность под ладонью изменилась.

На лице сама собой растянулась улыбка. Я открыла глаза и увидела вход в свою лабораторию. Я так долго изучала магию и тренировалась, но всё равно удивлялась каждый раз, когда оказывалась способна на такие чудеса. Маскировка была непростой. Даже шайтаны, у которых за плечами сотни лет, не всегда могли её освоить. В отличие от меня, им не хватало отчаянной жажды знаний, жажды понимания. Именно она подпитывала меня ещё до того, как я осознала, что переживу свою семью на тысячелетие.

Открыв дверь, я быстро спустилась по шатким ступеням. Сердце колотилось при мысли о том, на что я наконец решилась. Теперь сильнее, чем когда-либо, я понимала, что вариантов у меня почти не осталось. Ради родителей, ради всего, что имело для меня значение, правила придётся нарушить.