Задача настоящей книги – познакомить широкого читателя с основными особенностями полесской низшей мифологии в том ее виде, в котором она дошла до нас ко второй половине XX века. Сразу нужно добавить, что это знакомство будет далеко не полным: небольшой объем книги не позволяет подробно рассмотреть все мотивы и сюжеты, известные в местных верованиях. Зато книга дает читателю возможность увидеть полесскую мифологию не просто как собрание занимательных рассказов о разных демонах, а как сложно устроенную, развивающуюся систему, на формирование которой в разное время повлияли многие факторы. Один из наиболее очевидных и интересных – взаимодействие полесской демонологии с соседними славянскими традициями, прежде всего с русской и польской. Например, в брестских поверьях о водяном духе потопленике можно легко увидеть следы влияния польских рассказов об утопленнике, который после смерти превращается в опасного демона topielca или topielnika, затягивающего людей в воду. А в гомельском домовике прослеживаются родственные черты русского домового. В основу этой книги положены полевые материалы, собранные Полесской этнолингвистической экспедицией в 1980-х – начале 1990-х годов [8], и исследования польских и белорусских этнографов конца XIX – первой половины XX века.
Прежде чем говорить об особенностях полесской мифологии, необходимо сказать несколько слов о расположении этого края, изучении его говоров и культуры, а также о его значении для истории как восточного славянства, так и всех славян в целом. Полесье занимает обширную территорию, вытянутую вдоль течения реки Припять. Географически это большая низменность, восточная граница которой проходит по рекам Березине и Днепру, а западная – по Западному Бугу. Южная граница Полесья – склоны Волынско-Подольского и Овручского плато, северная – линия, проходящая севернее Бреста и Кобрина к Слуцку. В административном плане северная часть относится к Беларуси, южная – к Украине.
Традиционной культуре и фольклору Полесья посвящено значительное число трудов. Первый интерес к материальной и духовной культуре полешуков проявился еще на рубеже XIX–XX веков. Этнографические и фольклорные материалы из отдельных частей Полесья были опубликованы Оскаром Кольбергом, Митрофаном Викторовичем Довнар-Запольским, Александром Казимировичем Сержпутовским. Наиболее крупными работами первой трети XX века в этой области можно считать книгу известного польского фольклориста Казимира Мошиньского (Kazimierz Moszyński), содержащую системное описание быта и фольклора трех сел Гомельского Полесья [9], и монографию Чеслава Петкевича (Czesław Pietkiewicz) о Речицком Полесье [10], значительная часть которой посвящена местной демонологии.
Новая волна интереса к полесскому краю как к объекту археологических, этнографических и этнолингвистических исследований пришлась на вторую половину XX века в связи с обострившимся интересом к проблемам славянского этногенеза, реконструкции древнейших слоев славянской культуры и поискам прародины славян. Началом комплексного исследования Полесья можно считать 1962 год, когда Институтом славяноведения и балканистики АН СССР (в настоящее время – Институт славяноведения РАН) и белорусским Институтом языкознания была проведена серия диалектологических экспедиций в полесские села. Периодом наиболее интенсивного и плодотворного изучения Полесья силами разных дисциплин стали 1960–1980-е годы благодаря знаменитой Полесской этнолингвистической экспедиции, организованной академиком Никитой Ильичом Толстым. Одной из основных задач экспедиции стал систематический сбор материала в области традиционной культуры и конкретно мифологии по специально составленной программе-вопроснику [11]. Работу Полесской экспедиции и огромный фонд собранных ею материалов, без преувеличения, можно считать уникальными: за относительно короткий срок (чуть больше двадцати лет) была описана традиция обширнейшего региона (от запада Калужской и Брянской областей до запада Волыни и Брестчины).
Ценность сведений, собранных в результате работы экспедиции, заключается и в масштабности описываемого ареала, и в особенностях самого Полесья – одного из наиболее интересных в этнокультурном отношении регионов восточного славянства.
Полесье важно для нас не только удивительной сохранностью обрядов, поверий, мифологических сюжетов и мотивов, разнообразием диалектной лексики, особенностями говоров, но и значимостью в истории общеславянского этногенеза. Как полагают ученые [12], на начальных этапах развития славянства Полесье непосредственно соседствовало с гипотетической областью славянской прародины или даже входило в эту область (по крайней мере, это можно утверждать относительно его западной части, ограниченной реками Ясельдой, Припятью и Горынью). С достаточной долей уверенности благодаря трудам археологов Полесье можно считать одним из наиболее древних ареалов расселения славян и формирования их культуры.
Единство полесской традиции вовсе не подразумевает ее однородности и неизменности ни в этнографическом, ни в фольклорном плане – западные районы этого края по ряду существенных признаков отличаются от восточных, а центральная часть представляет собой зону смешения обоих признаков. Белорусская и украинская части Полесья также обладают некоторыми собственными особенностями. Даже беглое описание полесского ареала показывает глубину его традиции, устойчивость мифологических мотивов и сюжетов и несомненную архаичность многих обрядовых практик.
Может показаться парадоксальным, но у некоторых исследователей сложилось впечатление о полесской демонологии как о довольно слабо разработанной мифологической системе. Уже упоминавшийся польский фольклорист и этнограф Казимир Мошиньский, блестящий знаток славянской мифологии, собиравший фольклор в ряде полесских сел, признавал глубокую архаику местных верований, но при этом писал следующее:
Обратимся, однако, к полесской демонологии. Возьмем для примера более или менее центральные районы Полесья, а именно селения вдоль срединного течения Припяти, и рассмотрим бытующие там демонологические верования. Что же мы увидим? Мы увидим поразительную вещь: необычное, просто вызывающее изумление убожество демонологических образов. Ведьмы выступают в Полесье почти исключительно в роли обычных людей; змор и планетников [13] нет вовсе, вампиров тоже (известны лишь души колдунов, ходящих после смерти, но о питье ими крови местные жители практически ничего не знают). Целую череду общеизвестных демонов тоже было бы искать напрасно. <…> Даже русалка – это еще совсем новое название для некоторых районов (равно как и грамматический род) может колебаться (например, говорят: «той русаўка» – в муж. роде). Единственное, чем по-настоящему богата полесская демонология, – это обширный класс вездесущих духов, о которых бесконечное число раз упоминают полешуки в своей повседневной речи, в рассказах и проклятиях. Эти мифические существа – черти, называемые (в зависимости от места своего обитания) то «болотные черти», то «водяные», то «лозовые» [14].
Разумеется, рассуждая об отсутствии в полесской традиции зморы или планетника – характерных образов западнославянской мифологии, – Мошиньский смотрел на нее глазами человека польской культуры (точно так же, как русский исследователь сразу же поразится отсутствию в Полесье полноценных представлений о лешем или баннике). Но остальные его замечания справедливы. Прежде всего нужно отметить высокую популярность в актуальной традиции поверий о людях, обладающих сверхъестественными, демоническими свойствами: ведьмах, знахарях, колдунах. Замечание Казимира Мошиньского о том, что «ведьмы выступают в Полесье почти исключительно в роли обычных людей», объясняется очень просто. В западнославянской и карпатской мифологиях персонажи, аналогичные полесской ведьме (босорки, чаровницы), в гораздо большей степени наделяются чертами опасных демонических существ, а уровень их «мифологичности» намного выше. Полесская ведьма, напротив, скорее принадлежит к классу людей, чем к классу демонов: ее опасность главным образом заключается в отбирании хозяйственных благ у односельчан и насылании порчи. В этом плане полесская традиция вполне проявляет себя как часть восточнославянской народной культуры.