Никто не ответил.

К трём часам в голосовании за графитовый лидировал графитовый. К четырём — бежевый. К половине пятого появились сообщения, что результаты «прыгают». Они действительно прыгали: Алексей обновлял список подозрительных аккаунтов, а система временно исключала голоса до проверки.

Для людей это выглядело как фальсификация.

Для Алексея — как проверка.

Для каждого это было разное событие.

В пять ему позвонила Ксения.

— Приезжайте, — сказала она. — Они во дворе.

— Кто они?

— Все.

— Я сейчас не могу…

— Алексей, если вы сейчас не приедете, у нас тут Валерий Семёнович обещает вызвать телевидение, Марина Юрьевна — полицию, а Игорь — нотариуса. Мне кажется, это тот момент, ради которого ваш институт существует.

Она отключилась.

Когда Алексей и Егор приехали, оба образца штукатурки лежали на асфальте.

Бежевый облили чёрной краской.

На графитовом белым маркере вывели:

МОРГ.

Валерий Семёнович держал распечатку с результатами.

— Вот, — сказал он Алексею. — Объясните. Сначала у графитового было пятьдесят восемь процентов. Потом сорок два. Потом снова пятьдесят семь. Это что?

— Проверка голосов.

— Проверка чьих?

— Подозрительных.

— Подозрительных для кого?

— Для системы.

— А система — это вы?

Алексей не сразу ответил.

Марина Юрьевна стояла чуть поодаль. Лицо у неё было серое, как графитовый образец.

— Вы понимаете, что вы сделали? — спросила она.

— Я сделал форму голосования.

— Нет. Вы дали им способ говорить, что я украла дом.

— Скриншот поддельный.

— Это уже не важно.

Она сказала это так тихо, что Алексей сначала не понял.

— Что?

— Не важно, поддельный он или нет. Они уже увидели. Они уже переслали. Моя дочь позвонила и спросила, правда ли я «покупаю голоса пенсионеров». Она живёт в Петербурге. Она вообще не знает этих людей.

Валерий Семёнович отвернулся.

— Я не присылал скриншот.

— Но вы им воспользовались.

— Потому что вы всё время пользуетесь чем угодно, лишь бы никто не заметил, как вы держите дом в прошлом.

— А вы хотите его продать будущему, которого тут никто не просил!

— Да вы боитесь будущего!

— А вы боитесь, что без будущего никто не увидит, какой ты умный! - резко перешла в конце фразы на ты Марина

Толпа загудела.

Ксения снимала, но теперь держала телефон ниже. Ей было неинтересно. Или страшно.

Игорь пытался перекричать всех:

— Коллеги! Я прошу прекратить несанкционированное эмоциональное вмешательство в процесс!

— Ты можешь говорить нормально? — крикнул кто-то.

— Я говорю нормально!

— Ни хрена так нормально никто не говорит!

Нина Павловна сидела на скамейке, держа трость между коленями.

Алексей подошёл к ней.

— Нина Павловна…

— Не надо, — сказала она.

— Я хотел…

— Не надо мне объяснять. Я уже старая, но не глухая. Они будут теперь месяц объяснять, кто фальшивый. Потом ещё месяц — почему голосование было неправильным. Потом выберут новую комиссию. Потом скажут, что старую надо проверить.

Она посмотрела на стену дома.

В одном месте кирпичная кладка действительно вздулась. Над подъездом тянулась трещина.

— А потом, — сказала Нина Павловна, — кусок опять упадёт. И тогда все прибегут с бумагами. Чтобы зафиксировать.

Егор стоял рядом.

— Нина Павловна, — осторожно сказал он, — мы попробуем…

— Вы уже попробовали.

Он замолчал.

Алексей почувствовал, что должен что-то сказать. Объяснить: голосование было черновиком, процедуру можно перезапустить, проверку можно сделать независимой, данные можно очистить, доступы закрыть, смету опубликовать заново.

Но все эти слова были похожи на новые двери в тот же коридор.

— Я приостановлю голосование, — сказал он.

— Конечно, — ответил Валерий Семёнович. — А потом запустите другое. Ещё честнее.

— Да, — сказала Марина Юрьевна. — Только сначала решите, кто будет решать, насколько оно честное.

Алексей кивнул.

— Хорошо.

— Что хорошо? — спросила Ксения.

Он посмотрел на неё.

— Ничего.

Вечером голосование официально приостановили «до устранения выявленных процедурных противоречий».

В чате дома эта формулировка вызвала сто двадцать семь новых сообщений.

Алексей не стал читать их все.

Ночью он сидел на кухне, пил растворимый кофе и смотрел на файл, который создал после балкона.

Виды долбоебизма.

Он открыл новый документ.

Долго смотрел на пустую страницу.

Потом написал:

Долбоеб коллективный

Долбоеб коллективный не обязательно состоит из долбоебов.

Иногда он состоит из людей, которые тридцать лет жили в одном доме. Из тех, кто помнит, как во дворе росли тополя, где стояла песочница и чья собака однажды укусила почтальона. Из тех, кто въехал недавно и не хочет прожить остаток жизни в месте, которое выглядит так, будто уже согласилось на смерть.

Коллективный долбоеб возникает в ту секунду, когда предмет спора перестаёт быть предметом.

Пока люди спорят о цвете фасада, они ещё могут договориться. Бежевый можно сделать чуть холоднее. Графитовый — чуть светлее. Можно выбрать третий вариант, зелёный, и всем будет одинаково плохо.

Но потом кто-то произносит: «Нормальные люди так не делают».

И всё.

С этого момента бежевый — не цвет. Бежевый — уважение к памяти, старости, привычке, двору, детям, которые тут выросли, и людям, которые не успели умереть вовремя, чтобы не мешать голосованию.

Графитовый — не цвет. Графитовый — право не выглядеть бедно, старо и покорно. Право сделать вид, что можно перекрасить не только стену.

Коллективный долбоеб любит прозрачность. Ему кажется, что, если включить свет, правда сама выйдет из угла, сядет за стол и предъявит паспорт.

Но при ярком свете люди чаще всего просто лучше видят, кого ненавидеть.

Он перечитал написанное.

Последний абзац понравился ему больше остальных. Это было плохим признаком.

Алексей добавил:

Самое неприятное в коллективном долбоебе — он почти никогда не врёт полностью. Каждый участник знает какую-то часть правды. Одна женщина действительно держит дом в прошлом. Один мужчина действительно хочет, чтобы его заметили. Дроугой человек действительно прячет власть за документами. Одна девушка на самом деле думает, что публикация — это то же самое, что справедливость.

И старуха действительно может не дождаться ремонта.

Он остановился.

Слова «старуха» показались ему слишком удобными. Он стёр их и написал:

Нина Павловна действительно может не дождаться ремонта.

Так стало хуже.

Но честнее.

Алексей закрыл файл, не перечитывая дальше.

На экране всплыло письмо от Светы Куницыной.

Тема: ГОРОД. СРОЧНО.

Он удивился времени получения рабочего письма, но сразу открыл.

Алексей, доброе утро.

Мне показали ваши полевые материалы. Кейсы по дому и предыдущий по балкону.

У города есть интерес к системному решению подобных ситуаций. Не к отдельным отчётам — к модели, которая позволяла бы заранее видеть зоны риска и предотвращать эскалацию.

Завтра в десять встреча у нас до приезда Куратора. Пожалуйста, не опаздывайте.

И да: поздравляю. Кажется, НИИ наконец заметили.

С Уважением,

Светлана Куницына.

Алексей перечитал письмо.

За окном напротив горело несколько окон. В одном мужчина в майке стоял на табурете и пытался прикрутить карниз. В другом кто-то ругался — беззвучно, за плотными шторами. На первом этаже мигала вывеска аптеки.

Он подумал о Нине Павловне, о трещине над подъездом, о чёрной краске на бежевом образце.

Потом снова посмотрел на письмо.

Слово «предотвращать» выглядело почти добрым.

Но от этого становилось тревожнее.