Старший не стал их одергивать.

— Ты уж прости, мужик, — сказал он без злости и устало. — Нам и вправду нечего тебе дать. Лошадь казака спасти может. А что нам спасенные тобою мужики? Война, лихое время.

— Там солдаты государевы, — не сдавался я. — Довезем их живыми, они еще в строй встанут. Швед-то никуда не делся.

— Солдат государь новых наберет, — отмахнулся седой. — Вон их сколько по деревням. А доброго коня где возьмешь?

Седой поднялся, чтобы подбросить в костер, и я увидел, что он хромает. На правую ногу он ступал осторожно, всей тяжестью на пятку, и лицо у него при каждом шаге каменело, хотя он явно старался этого не показывать. Раненого я вижу раньше, чем человека, эту привычку из меня уже не вытравить. Что у него с ногой, я знать не мог. Зато я точно знал две вещи. Нога у него болит так, что он прячет это от своих. И лекаря у казаков нет.

— Ступай-ка ты подобру-поздорову, — молодой с плетью шагнул вперед. — Пока цел. А то и тебя на солому уложим, рядом с твоими лежачими.

— Уложить вы меня всегда успеете, — согласился я. — Только старшой у вас и дальше хромать будет, а лекаря-то, как погляжу, у вас нет. Немцу вы его отчего-то не показываете. Не доверяете? Так покажите мне.

У костра стало тихо. Молодой замер с поднятой плетью, а седой медленно обернулся ко мне.

— Погодь, — проговорил он. — Тебе-то что до моей ноги?

— Мне до нее ничего. Но мне солома позарез нужна. Покажешь ногу, скажу, что с ней и можно ли помочь. А как помогу, дашь солому. Если не у казаков она должна быть — то во всей деревне не сыщу. Если же не помогу — так и гоните, как хотели.

Седой долго смотрел на меня, на своих, а потом и на собственный сапог. Скажи он сейчас «ступай», и все мои надежды пойдут прахом.

Но он молчал, а это означало что шанс еще был.

Глава 5

— Старшой, да что ты его лепет слушаешь⁈ — воскликнул молодой с плетью. — Что, никто из нас сапогами ног не натирал? А он все брешет — хромает, хромает! Подождем недельку да и пройдет! Дай я этому шарлатану плетей вспылю, посмотрим как запоет!

— Брешу я или нет, решать вам, — ответил я, глядя на седого, а не на крикуна. — Если я что найду, а вы мне не поверите, обратитесь к немцу. Уж в осмотре он вряд ли откажет.

Старший подумал и перевел взгляд на молодого.

— Ты что думаешь, меня так легко вокруг пальца обвести?

— Да что ты, батька, что ты! — Молодой даже отступил на шаг. — Я так просто сказал. Волнуюсь за тебя.

— Волнуется он. — Седой хмыкнул. — Чтоб цыпленок вперед петуха шел. Видали, какой наглый? Мало вас, хлопцы, батька порол.

У костра засмеялись, и молодой с плетью сел на место, бурча что-то под нос. Старший снова повернулся ко мне и оглядел с головы до ног, уже без прежней скуки.

— Ты ведь тот служитель при госпитале, о котором девки судачат? Костоправов внук?

— Я.

— Смотри тогда, — решил он. — Если чего найдешь, скажи.

Старший сел на бревно у костра и стянул сапог, морщась на каждом движении, размотал портянку и выставил ногу к огню. Я опустился рядом на корточки.

Стопа отекла так, что кожа на ней лоснилась. На подошве, у основания пальцев, сидела старая толстая мозоль, а кожа вокруг нее покраснела и была горячей на ощупь.

Я надавил рядом с мозолью, и под пальцами пружинило. В учебнике это звалось подмозольным абсцессом, а по-простому нарыв под мозолью, когда толстая кожа не пускает его наружу и он растет внутрь.

Прочисткой тут было не обойтись.

— Давно так? — спросил я.

— Дней пять, как сапог натер, — нехотя ответил старший. — Думал, пройдет.

— Не пройдет. Резать надо, иначе худо будет.

— Какой резать⁈ — Молодой вскочил снова. — Ты что, старшого под нож пустить хочешь?

— А не резать, так через недельку-другую всю ногу отнимать придется, — ответил я, не оборачиваясь. — Это уж как хотите.

Казаки загудели. Бредни, мол, старшой столько лет в седле, какая-то мозоль ему нипочем, все сдюжит. Старший слушал их, хмурясь, потом поднял руку, и гул стих.

— А ты сможешь? — спросил он меня. — Все сделаешь?

— Смогу. Только подготовиться надо.

— Готовься, — кивнул старший. — Будет тебе все потребное.

Обратно к избам я шел быстро, насколько позволяли темнота и чужой тулуп. Опасность такого нарыва проста. Толстая кожа мозоли не выпускает его наружу, и ему остается расти вглубь, к кости и к сосудам, а оттуда зараза идет по всей ноге.

Прочистить его сверху нельзя, туда не добраться. Нужно вскрыть кожу, дать нарыву выйти и промыть так, чтобы рана не закрылась раньше, чем очистится. Для промывки в моем времени брали гипертонический раствор, попросту крепко соленую воду.

Соль тянет на себя жидкость из тканей и не дает ране затянуться сверху, пока внутри грязно. Соль в этом времени была, хоть и на вес серебра. Вода тоже была, а чистый холст я знал, у кого просить.

Аксинья, выслушав меня у котла, сначала без слов достала чистую тряпицу из тех, что только что выварила, и зачерпнула кипятку.

А вот когда я заикнулся про соль, нахмурилась и поджала губы. Ничего не спросила, ведь знала, что на пустое я просить не стану, но на кухню пошла сама: мне бы там и крупинки не отсыпали.

Вернулась она не скоро, злая и раскрасневшаяся, и молча сунула мне в ладонь тугой узелок из серого лоскута.

— Еле выпросила, — глухо обронила она, оглянувшись на кухонные двери. — Кашевар чуть черпаком не огрел, соль нынче вся под счетом. Береги и зря не сыпь: второй раз пойдешь, не дадут, хоть сам царь-батюшка прикажи.

Раствор я развел прямо у нее, в ковше, пока вода была горячей, прикрыл ковш тряпицей и понес к казакам, чтобы не остыл по дороге.

У костра меня ждали. Старший сидел на том же бревне, босая нога на снятом сапоге, а вокруг него собрался, похоже, весь табор.

Засапожник у седого оказался острый. Я прокалил его на углях, остудил в кипятке, а руки вымыл с щёлоком по локоть. Казаки следили за этим молча, впервые видя подобные «ритуалы».

Перед началом я попросил пациента выпить хлебного вина. Не анестезия, но хоть что-то. Еще предложил деревяшку взять в зубы, чтобы стерпеть боль, но казак возмущенно отказался под одобрительный гул казаков.

— Наш старшой ножа не боится! — кричали они. Я настаивать не стал.

Резал я быстро при свете огня. Благо, что видно было.

Толстую кожу мозоли лезвие взяло не сразу, седой втянул воздух сквозь зубы, заскрипел зубами, а молодые вокруг тут же притихли, затаив дыхание.

Из-под мозоли пошел гной. Я дал ране очиститься и промыл ее соленой водой из ковша, пока она не стала чистой. Казак шипел, но стоически терпел мои махинации. Уже под конец я промыл рану еще один раз, для закрепления эффекта. Сверху лег чистый холст от Аксиньи. Туго я его не мотал, не хватало еще передавить и без того отекшую стопу.

— Теперь слушай, — велел я, затягивая узел. — Повязку менять каждый день и промывать соленой водой, крепкой, вот такой. Соль нынче вам самим искать придётся. Сапог три дня не надевать, ногу обернуть и держать в тепле. Если жар пойдет или краснота вверх по ноге поползет, ищи меня, где бы обоз ни стоял. И мозоли впредь не запускать. Натер, так сразу и обихаживай, а не жди, пока загноится.

Старший пошевелил пальцами, осторожно поставил ногу на снег и перенес на нее вес. После чего тут же зашипел от боли.

Казаки было встрепенулись, готовые поднять возмущенный вой, но мужчина остановил их одной поднятой рукой.

— И вправду лучше… Только соль-то про что? — не утерпел он. — Мы солью мясо солим, а ты ею рану.

— Соль из раны гниль тянет, — ответил я, вытирая руки. — Вода просто моет, а соленая еще и вытягивает, что внутри осталось. Потому и щиплет так сильно. Присолил, значит, не загниет, с раной то же самое.

Молодой переглянулся с соседом и, судя по лицу, решил проверить это на первой же своей царапине.

— Хорош служитель, — проговорил седой, глядя на меня снизу вверх. — Добрый человек. Коли нужна будет какая помощь, обращайся. Тимофеем меня звать. Чекунов.