— А что ты думаешь делать с этими, Вассили? — Келлер указал на них.

— Дороги они, увы, не перенесут, — ответил я.

— И ты предложишь их оставить?

Я кивнул.

— Да.

Это короткое слово далось мне тяжелее, чем прозвучало.

— Хорошо, что ты понимаешь. — Келлер помолчал. — Я боялся, что ты будешь спорить, Вассили. Спасти всех не дано ни одному лекарю. Сначала мы должны позаботиться о тех, о ком можем.

Немец направился к выходу и уже у двери обернулся.

— И да, Вассили. Побрейся. Служитель при шпитале обязан ходить бритым. Кузьма, займись им.

— Сделаю, батюшка, — отозвался цирюльник.

Бриться Кузьма усадил меня уже ближе к обеду, когда стало посветлее. Мы расположились у окна, и цирюльник принес миску с кипяченой водой, обмылок серого мыла и все потребные инструменты, развернул тряпицу и выложил бритву. Воды в котле на печи хватало всегда, изба и так топилась круглые сутки, и дров Кузьма не жалел.

Вместо привычной мне бритвы с пятью лезвиями и гелем для бритья в руках у него была примитивная острая железка на костяной ручке. Я прикинул, что бриться ею вряд ли сильно сложнее, чем обычно. Со скальпелем я как-то справляюсь, что мне какая-то бритва.

— Как прикажете брить, ваше благородие? — Кузьма отвесил мне поклон с ужимкой. — Щеки али и шею тоже?

— Не шути, — отмахнулся я. — Я и сам справлюсь.

Щетина за две недели на соломе, где лежачих никто не бреет, отросла у меня порядочная, и я честно намылил щеки. Первое же движение бритвой кончилось тем, что лезвие легло не тем углом, скользнуло по мылу и чиркнуло по коже. На щеке выступила кровь.

Кузьма засмеялся так, что на соломе завозились.

— Как же так? — выговорил он сквозь смех. — Ланцетом ты так ловко орудовал, а с бритвой справиться не можешь!

Ответить мне на это было нечего. Кузьма забрал бритву и взялся за дело сам.

— Бритва, она ласку любит, — приговаривал он, оттягивая мне кожу. — И водить ею уметь надо, а не пилить, как дрова.

Дальше он работал быстро и бережно, короткими движениями без нажима, и после каждого обтирал лезвие о тряпицу на колене. Я сидел не шевелясь и честно признавал про себя, что в своем ремесле этот увалень мастер.

— А как же ты других брить будешь, служитель? — поинтересовался Кузьма, не отрываясь от работы. — По указу самого царя-батюшки солдатам бороды брить положено. Лежачего никто не бреет, ему не до того, а служителю положено. А за ранеными глядеть, чтоб в божеском виде были, цирюльнику велено да прочим служителям. Не послушаешься, увидит кто, так потом тебе вместе с бородой и голову оторвут.

— Так уж и оторвут, — усомнился я.

— Я б начальство не гневил, — серьезно ответил Кузьма. — Только дурак так станет делать.

— Научусь, — пообещал я, стараясь не шевелить челюстью.

— Научится он, — фыркнул Кузьма. — А на ком? На Буром разве. На нем все заживает, что на собаке.

— Я тебе не собака, — отозвался с соломы Бурый. — Я, может, породистый.

На соломе хмыкнули, и Кузьма, довольный, перешел ко второй щеке.

— Что делать-то будем с ранеными? — спросил он уже без смеха. — На что их класть? Соломы толком нету. Какая была, ту конные растащили. Сена им не хватает, овса недостает. Швед, собака, по деревням лютует, все бегают, кто первый успел, того и добро.

— А если тулупами обложить? — предложил я.

— Так тулупы только на тех, кто в них приехал. — Кузьма развел руками, не выпуская бритвы. — Лишние откуда возьмутся? У нас и хлеба на дорогу немец впритык выбил. Какие уж тут тулупы.

Картина выходила невеселая. Раненым предстояло трястись по дорогам, которых здесь толком и не было, на морозе, да еще ослабленным от недоедания. Тут бы паек дополнительно добыть, только где?

— А Прохор что? — спросил я. — Разве не его дело за ранеными следить?

— Прохор с утра ходит зверем. — Кузьма понизил голос. — Со мной говорить не хочет, только зыркает. Мне велел тебя ни в чем не слушать. Говорит, ты нас всех на сук ведешь.

— И что ты?

— А я ему не поверил, — просто ответил Кузьма. — Была б моя воля, я б ему еще и в нос дал. Только это уже совсем дурость, за такое и розг дадут.

Напоследок Кузьма плеснул мне в лицо теплой водой, обтер тряпицей и сунул под нос миску, чтобы я полюбовался. Вода еще не успокоилась, и из нее на меня смотрело чужое лицо, худое, молодое и толком мне еще незнакомое. Я моргнул, и оно моргнуло в ответ.

А теперь нужно было решать вопрос с нехваткой всего и вся, но перед этим у меня оставался еще один долг, перед Аксиньей.

Золу я приготовил еще затемно, пока изба спала. Выгреб из печи прогоревшее, протряс через Кузьмино решето, и набралось полное ведро мелкой серой золы без единого уголька. Просеянная зола дает щелок, который отстирывает лучше и не дерет девкам руки, в отличие от золы с углями.

Аксинью я нашел в бане у сарая, где стоял котел для стирки. От котла шел пар, окошко запотело, а на улицу девки выносили белье только полоскать и развешивать. Аксинья выжимала рубахи, скручивая их так, что трещала ткань, и заметила меня, только когда я поставил ведро у корыта.

— Принес-таки? — спросила она, разгибаясь.

— Как и обещал.

Аксинья сунула пальцы в ведро и растерла золу.

— Чистая. Ну, ты, дружок, молодец. — Она кликнула одну из прачек и велела замочить золу в кадке. Голоса она не повысила, но девка сорвалась с места бегом. — Слыхала, тебя немец при госпитале оставил. И раненых велел к отъезду готовить. Кузьма уже всему двору растрезвонил.

— Велел, — подтвердил я. — Есть такое дело.

— И что? Всех лежачих повезете? Как дела-то обстоят?

Врать ей смысла не было, она видела обоз с санями и считать умела не хуже меня.

— Плохо обстоят, — признал я. — Ничего не хватает. Соломы нет, укрыть нечем, а слабым и вовсе хлеба сверх пайка надо, иначе помрут еще в дороге. Достать бы все это, только где, я толком не знаю. Ты не слыхала, у кого в деревне можно взять? Сухарей, одежи какой теплой, соломы, чтобы раненых по-людски обставить?

Аксинья посмотрела на меня долгим взглядом.

— Как же не знать, — проговорила она наконец. — Только у одних в деревне и можно, кроме солдатни. У казаков. Они сами кормятся, потому у них всегда все наготове. Девки мои им рубахи стирают, видали. И солома у них, и тулупы, и сухари мешками. Где берут, про то помалкивают. — Она помолчала. — Только с ними поосторожнее. Лихие ребята. Им что швед, что крестьянский мужик, все на один плевок.

Риск был, и немалый, но идти выпрашивать все равно было больше не к кому.

— Где они стоят? — спросил я.

— На окраине, за последними избами. — Аксинья махнула рукой в сторону дороги. — Смотри, служивый. Я тебя упредила.

Кузьма сунул мне на дорогу свой тулуп, и я пошел.

Расположились казаки с размахом. Коней у плетня стояло десятка два, у стены сарая горел костер, над ним что-то жарилось, и пахло дымом и мясом так, что у меня свело пустой желудок. Народу набралось пара десятков, в основном молодые, шумные, и мое появление они встретили настороженно. У самого костра сидел старший, седой, с лицом человека, который повидал больше, чем расскажет.

Двое молодых поднялись мне навстречу первыми.

— Чего надо, служивый? — окликнул один. — Заблудился?

— Здравы будьте, господа казаки! Мне бы к старшему, — ответил я, совершая неуклюжий поклон.

Не привык я еще к местным реалиям.

— А он тебе на что? — второй шагнул ближе, поигрывая плетью. — Я тебя раньше здесь не видел. Иди, откуда пришел, пока цел.

— Погодь, — негромко сказал седой, не вставая, и молодые разом притихли. — Чего пришел?

— Не для себя прошу, — ответил я. — Для раненых. Завтра их повезут, а класть не на что, укрыть нечем, кормить нечем. Соломы бы, тулупов, сухарей, сколько не жалко. Для дела надо.

Молодые вспыхнули снова.

— Лошади нам важнее ваших мужиков! — выкрикнул тот, что с плетью. — Не обессудь, служивый, делиться нечем.