Прохор кивал на каждом пункте.

— Третье, и это хуже всего. Ты заставил цирюльника, который стоит над тобой, выполнять твои приказы. Ты нарушил порядок. А где нет порядка, там нет и мира. Это задевает меня сильнее всего.

Келлер положил бумагу и посмотрел на меня поверх свечи. И тут я понял, что попал.

Глава 4

Отпираться от обвинений было бессмысленно, потому что лечение видела вся изба, свидетелей хватало, да и Прохор явно не позволил бы мне отскочить.

Молчание затягивалось. Келлер подался чуть вперед и первым его нарушил.

— Ну что же ты молчишь, Вассили? Что ты хочешь сказать? Что герр Лобанов соврал? Неверно донес?

Я покачал головой.

— Нет. Все так и было, господин лекарь. Я лечил того солдата.

— Значит, признаешь, что нарушил мой запрет? — Келлер сложил руки на столе.

— Признаю, — ответил я и, прежде чем он успел продолжить, добавил: — Однако позвольте объясниться.

— За этим я тебя сюда и позвал, — кивнул немец. — Рассказывай.

Оправдываться я не собирался, потому что виноватым себя не чувствовал. Объяснить же, почему я так поступил, было можно и даже нужно.

— Вы сказали, господин лекарь, что я нарушил ваш порядок, — начал я. — Лечил против запрета. Так и есть. Только что же это за порядок, который запрещает спасти брата-солдата? Разве царь-батюшка не велел нам друг о друге заботиться? Как бы он посмотрел на то, что я оставил его верного солдата истекать кровью у меня на глазах?

— Ты еще про царя-батюшку тут поговори! — возмутился Прохор. — Ты запрет нарушил! Иван Федорович, а это уже тянет не только на розги, но и на виселицу.

— Нарушил, — согласился я, не глядя на него. — Только прежде всякого порядка есть то, чему меня дед учил. Не навреди. А стоять и смотреть, как человек кровью истекает, это и есть вред. Вы сами велели звать вас или господина Лобанова, коли нужда придет. Я бы и позвал, только вы были у обоза, подлекаря на месте не нашлось, а Кузьма и вовсе не знал, что делать. Не вмешайся я, солдат все равно истек бы кровью. Так ли плохо, что я рискнул? Что попытался спасти ему жизнь?

Немец задумчиво кивнул, и я решил, что останавливаться не стоит.

— Я человек темный, господин лекарь, — продолжил я. — Только разве лекарское дело не в том, чтобы людей спасать? Какой тогда от лекаря прок, коли он от нуждающегося отворачивается?

Келлер ничего не ответил. Он поднялся из-за стола, прошел к печи у дальней стены и встал возле нее, грея руки. В избе стало так тихо, что слышно было потрескивание дров, и я понял, что прямо сейчас решается моя судьба. Прохор у стены, судя по лицу, понимал то же самое.

— Я не могу злиться на тебя за то, что ты рвешься спасать. Но порядок ты нарушил, и оставить это так я не могу. Будь ты уже приписан к шпиталю, то мне ничего не оставалось бы кроме как тебя сурово наказать. Даже если поддерживаю твое решение, — произнес наконец Келлер, не оборачиваясь.

Я удивленно вскинул брови, потому что таких слов от немца не ожидал. Прохор и вовсе раскрыл рот, не веря в происходящее.

Между тем немец повернулся к нам и продолжил.

— Отпираться ты не стал, Вассили, и это хорошо. Гордыни в твоем желании помочь я не вижу. Поэтому слушай. Послезавтра шпиталь уходит дальше на восток, подальше от шведов. Саней мне дали меньше, чем я просил. Намного меньше. Ты будешь готовить раненых к дороге во всех избах. Кого как везти, кого чем укрыть, кому перевязку сменить перед дорогой.

— Значит, вы позволите мне и лечить?

— Позволю. — Келлер чуть помедлил. — Но только в крайности либо при мне. Может быть, толк в тебе есть. Поглядим, Вассили. Писарю скажу, что ты служитель при шпитале. Бумагу выправлю, в строй тебя не отправят. Станешь при шпитале помогать Отчизне. Но запомни, впредь такие эксцессы больше не пройдут. Попробуешь вновь против моего слова пойти — назначу наказание и не поморщусь.

Прохор у стены поперхнулся и закашлялся.

— Батюшка! — Он шагнул вперед. — Да как же это? Выпороть надобно, самое малое! А лучше в строй, пусть писарь его забирает. Он тут сумятицу наводит, мужики его вперед меня слушают! С каких пор рекрут цирюльнику приказывает? Сегодня он впереди меня стоит, а завтра и впереди вас.

Келлер перевел на него взгляд, и Прохор невольно отшатнулся.

— А вы где были, герр Лобанов, когда солдата принесли? — ровно спросил немец. — Почему вас не было на месте?

— Я, батюшка… — Прохор нервно облизнул губы. — Соседнюю избу к отходу готовил…

— Ночью? — Келлер не повысил голоса, но Прохор съежился. — Вас с вечера никто не видел. В шпиталь привозят раненого солдата, а подлекаря на месте нет. Что это за порядки такие? Цирюльник стоит столбом, рекрут обхаживает раненого. Черт бы меня побрал! И вы еще пришли ко мне жаловаться на него.

Прохор промолчал, потому что ответа у него не было. Мы оба понимали, что его положение сейчас ничуть не лучше моего.

— Еще один такой просчет, герр Лобанов, и я отправлю вас обратно в цирюльники, — отчеканил Келлер. — Будете снова горшки за ранеными убирать. Вы возомнили себя выше долга, выше которого здесь нет никого. Даже меня.

Немец вернулся за стол и махнул мне рукой на дверь.

— Иди, Вассили, — бросил он, уже не глядя на меня. — Утром приступишь к работе. И передай Кузьме, что замок на сундуке он теперь чинит сам. Иначе я не посмотрю, что он твоё решение исполнял.

Я кивнул немцу, развернулся к двери и встретился взглядом с Прохором. Он смотрел недобро, и было ясно, что так просто он этого не оставит. Первого недруга в этом времени я себе уже заимел, и он еще даст о себе знать. Такие обиды не прощают и не забывают, их копят, пока не подвернется случай.

Я вышел на мороз. После натопленной избы Келлера он сразу пробрался под рубаху, и невольно поежился. Но груз, который с утра лежал на плечах, стал легче, чем когда-либо прежде.

Мне снова дали право лечить. И это стоило всех передряг, через которые пришлось пройти.

Следующее утро началось с того, что я принялся за первый обход в этом времени. Если в прошлой жизни меня всегда сопровождала медсестра, то здесь при мне был один Кузьма, да и тот с самого рассвета злобно и отчаянно сражался с сундуком.

У кого-то из деревенских он выпросил топорик и пытался то ли вбить замок на прежнее место, то ли сломать его окончательно. Замок, стоит отметить, шатался из стороны в сторону и держался из последних сил.

Я подошел и хлопнул цирюльника по плечу прежде чем он бесповоротно сломал механизм.

— Брось его, — посоветовал я. — Потом доделаешь. Мне твои руки сейчас нужны.

— Мои руки немец к замку приставил, — проворчал Кузьма, однако от сундука отстал и пошел за мной следом.

Я видел что после пережитого со мной, парню было искренне любопытно смотреть за моей работой. Со его слов после руки Прохора выживал, дай Бог, каждый третий, если не четвертый. А вот со мной… было определенно что-то не так. И Кузьма хотел понять что конкретно.

Ну, а я? А я и не был против. Пусть Кузьма смотрит, пусть мотает на ус и становится лучше день ото дня.

Так начался наш обход. Мы шли вдоль стены от одного к другому, проверяли повязки, смотрели дыхание и жар.

— Я слышал, завтра выступаем? — спросил у меня Кузьма.

— Да, — подтвердил я. — Немец объявил, что завтра госпиталь перемещается дальше на восток.

— И что? — Кузьма почесал бороду. — Как мы это устроим?

Вопрос был по делу. Саней откровенно не хватало, и положить всех раненых на колеса не получилось бы при всем желании. Значит, решать, кому сани нужны по-настоящему, а кто доберется и своим ходом — надо было прямо сейчас.

— А как вообще выглядит отход? — спросил я у Кузьмы.

— Как, как, — буркнул он. — Лежачих на сани, ходячие за обозом. А кто посередке, сидя бы доехал, тому как повезет: досталось место, едет, не досталось, ковыляет. На сани еще и сундуки лезут. А ночью на привале чужие возницы сгружают всех подряд, кого за руки, кого за ноги, им недосуг разбирать. Не довез, тут уж воля Всевышнего.