Справа от меня двое здоровых мужиков уже занимались ровно тем, чего делать было нельзя. Один тянул к ноге пучок паутины с горстью сухой земли, второй пятился от печи, держа тряпкой раскалённую железку.

— Погоди, Ванька, потерпи! Сейчас прижжём, и всё как рукой!

Я прикинул, чем это кончится. Ожог поверх раны, а кровь всё равно пойдёт, потому что рана слишком глубокая.

Прохора в избе не было. Со вчерашнего вечера его никто не видел, по углам шептались, что он то ли ушёл в деревню, то ли лежит пьяный в сарае и до утра не поднимется, а Келлер с утра уехал к обозу за холстом и санями и должен был вернуться к вечеру.

Я посмотрел на серое лицо парня и вспомнил, что Келлер запретил мне подходить к больным без его слова, ни к одному. Неделю назад я спрашивал себя, смогу ли остаться в стороне. Ответ лежал передо мной на воротине.

— Стой! — рявкнул я. — Железо убери! А ты не смей ничего совать в рану!

Мужики растерянно обернулись.

— Ты чего орёшь? Кровь же!

— Убери, говорю, покалечишь.

— Как будто ты знаешь, как надо!

— Знаю, — уже тише заявил я.

Солдат сжал челюсть, но, встретившись со мной взглядом, все же сдал назад, хмуро отойдя в сторону. Я не стал терять ни секунды.

— Кузьма! — крикнул я.

Цирюльник стоял у стены столбом, как в тот раз с ланцетом.

— Ремень сюда и палку толстую!

Кузьма моргнул и не двинулся. Вот здесь всё и решалось, либо меня слушают, либо парень умирает под общее сочувствие.

— Бурый! Ползи сюда!

Бурый скатился с соломы и на четвереньках, волоча ногу, оказался рядом быстрее всех.

— Кулак сюда, — я вдавил его кулак парню в пах, туда, где артерия прижимается к кости. — Жми изо всей силы и не отпускай, пока не скажу.

— Понял.

— Сильнее!

Он навалился всем весом, и толчки из раны ослабли, не прекратились совсем, но силу потеряли вдвое.

— Ремень!

Кузьма наконец очнулся и рванул с себя пояс.

Дальше пошла привычная работа, и с ней стало легче, потому что она давно была частью меня. Ремень я завёл на бедро выше раны, поверх сложенного вдвое холста, чтобы не резало кожу, затянул, сунул палку и стал крутить. На третьем обороте толчки прекратились.

Хватит. Я привязал палку концом ремня, чтобы не раскрутилась.

Жгут нельзя держать дольше получаса, иначе ткани ниже него без кровотока начнут отмирать, а часов тут не было, только лучина у стены.

— Кузьма, лучина сколько горит?

— С четверть часа, а что?

— Гляди на неё. Как сгорит и половина следующей, кричи мне. Не забудешь?

— Не забуду.

— Бурый, отпускай потихоньку.

Бурый разжал кулак. Из-под ремня не пошло ничего.

Я выдохнул. Кровотечение остановилось, и теперь оставалось согреть его, напоить и дотянуть до Келлера.

— Сноп соломы ему под ноги, чтобы пятки были выше головы!

Мужики засуетились, и сноп появился. Объяснять я не стал. Крови в парне осталось мало, и её надо было согнать к голове и сердцу, а мужики и так поняли по-своему, что кровь к голове пойдёт, а то он белый весь.

— Тулупы, все, какие есть, укрывайте его до подбородка! — велел я.

— Так изба тёплая!

— А он холодный. Пощупай.

Мужик пощупал и молча стянул с себя тулуп.

— Аксинью позовите! — крикнул я в дверь.

Аксинья пришла быстро, с ворохом мокрого белья в руках, и с порога спросила:

— Чего надо?

— Кипятку и камней из печи, оберни их тряпьём, положим ему по бокам. И полковша тёплой воды с солью.

— Соли на кой? Мало её, дорогая нынче! С меня же спросят!

— Крови много потерял, простую воду он из себя выгонит, а солёная останется. Хоть щепоть надо. Пить давай малыми глотками, по три, а помногу нельзя, вырвет.

Аксинья кивнула и вышла, ничего не переспросив. За это я готов был расцеловать её при всей избе.

— Кузьма, неси кипячёную воду и чистого холста, не тряпья, а холста.

— Так холст у Прохора под замком, весь.

— А Прохор где?

— Не знаю.

— Тащи холст, сбей замок, а спросят, скажи, что я велел и грозил.

Кузьма посмотрел на меня, пожевал губу, но, то ли решив довериться мне, то плюнув на какие-либо последствия, а может и то, и это — пошёл к сундуку. Замок он сбил обухом за два мощных удара. Я прекрасно осозновал, что завтра или уже сегодня нам за это обязательно влетит, но и остаться в стороне я просто не мог. Видимо, Кузьма рассуждал также.

Через минуту я промывал рану остывшим кипятком, сгоняя грязь от краёв. Длина её была не страшна, страшна была глубина у самой кости, там и был задет сосуд. Найти и перевязать сосуд я бы смог, но не здесь. Без света, без чистого инструмента и без помощника я бы только разворотил рану, и парень истёк бы кровью у меня под руками.

Я скатал из корпии тугой валик, вдавил в глубокую часть раны и примотал холстом, виток за витком, с натягом на каждом обороте.

— Догорела! — крикнул Кузьма от стены. — И половина второй!

— Бурый, кулак на место.

Бурый снова навалился в пах. Я раскрутил палку, ослабил ремень и стал смотреть.

Прошла секунда, вторая, третья, и из-под повязки проступило тёмное пятно размером с монету, проступило и больше не росло, потому что толчков не было и валик держал.

— Ослабляем совсем, — сказал я и вытер лоб. — Ремень оставляем на ноге свободным, а если снова забьёт, крутим обратно, тут и без меня справитесь.

Ванька шевельнул головой и что-то пробормотал. Я наклонился.

— Шведа-то достали? — спросил он.

Вот тут у меня внутри отпустило по-настоящему. Тот, кто спрашивает про шведа и слышит ответ, из числа умирающих уже вышел, и хотя гарантий никаких, знак был хороший.

— Достали, достали, — ответил за меня кто-то из мужиков. — Лежи.

Аксинья вернулась с ковшом солёной воды. Парню приподняли голову, он выпил три глотка, на четвёртом закашлялся, подождали и дали ещё три. Через полчаса губы у него порозовели, а пульс под моими пальцами перестал молотить и пошёл ровнее.

Я сел на солому рядом, потому что ноги решили, что с них хватит. Плечо ныло так, будто в него вкрутили шуруп. Здоровая рука тряслась мелко и противно, и я убрал её под мышку, чтобы никто не видел.

Бурый привалился к стене напротив, вытянув перевязанную ногу.

— Слышь, брат, — сказал он. — Я, значит, теперь у вас заместо ремня?

— А то ж, — сказал я. — Лучший ремень в округе. Одна беда: жрать просит и болтает без умолку.

Изба негромко, но искренне засмеялась, и это было мне нужнее любой похвалы.

К вечеру Ванька посапывал. Дышал он ровно, кожа согрелась, повязка держала, и пятно на ней за два часа не выросло ни на миллиметр. Я обошёл избу, сменил Митяю холст при Кузьме, дал воды лежачим в углу у печи и сел на своё место у стены. Впервые за всё это время у меня было чувство, что день прожит не зря.

Продержалось оно ровно до того момента, как хлопнула дверь.

На пороге стоял солдат с фонарём.

— Который тут Васька?

Я поднялся.

— Лекарь зовёт. Живо, — велел он.

Бурый завозился и посмотрел на меня снизу вверх, и лицо у него сделалось такое, будто он хотел сказать «держись», но передумал.

В избе Келлера всё было как в прошлый раз. У стены, сложив руки за спиной и покачиваясь с пятки на носок, стоял трезвый, умытый и одетый в чистый кафтан Прохор Лобанов. Он посмотрел на меня и недобро улыбнулся.

— Проходи, Вассили, — сказал Келлер, откладывая перо. — Знаешь, зачем я тебя позвал?

Я прошёл и встал перед столом. Хорошего от такого вызова ждать не приходилось.

— Нет.

— Господин Лобанов подал на тебя жалобу.

Прохор у стены перестал качаться и уставился в потолок.

— Какую жалобу? — напрягся я.

Вместо ответа Келлер поднял бумагу к свече и стал читать.

— Первое. По твоему слову цирюльник сбил замок с казённого сундука и взял лишний холст. Цирюльник это подтверждает, ты ему грозил. Второе. Ты снова лечил, хотя я тебе запретил. Это видела вся изба.