Каждый вечер я ходил к Келлеру с отчетом. Немец выслушивал, на кого ушло вино, и все записывал. Фляга за эти дни заметно полегчала.

На третий день пути мы встали на долгий привал у края вырубленной просеки. Лошадям дали овса, а солдаты принялись разводить костры.

Бурый из своих саней проводил меня взглядом и ухмыльнулся в бороду.

— Ну что, стрелок? Овес лошадям дали, костры горят, самое время. Доставай свой пистоль, покажи, как ты белке в глаз бьешь.

Солдаты у ближнего костра обернулись. Тимоха вытянул шею.

Я нащупал под соломой сверток с трофейным добром. Пистолет я до сих пор ни разу не заряжал. Пришло время.

Глава 14

Я вытащил из-под соломы сверток со шведским добром. Возить с собой пистолет и не уметь его толком зарядить было глупо. В прошлый раз мне повезло с чужой фузеей, но ждать такой же удачи снова не стоило.

Учить меня взялись сразу двое — Бурый и Рябой. Учителя из них вышли те еще. Бурый со своей ногой не мог встать с саней, а у Рябого левая рука висела на перевязи. Но командовать это им нисколько не мешало.

— Ты, главное, руку в локте не запирай, — наставительно гудел Бурый, свесившись через борт и упираясь здоровой рукой в солому. — Пистоль — штука брыкучая. Дернешь спуск на прямой руке, он тебе кисть вывернет и в небо плюнет.

— Сам ты брыкучий, — огрызнулся Рябой, пристраиваясь рядом со мной. — Ты сперва парню покажи, как заряд скусывать, чтоб порох в снег не высыпать. Дай-ка сюда сумку, Васька.

Я достал из кожаной сумки бумажный сверток с пулей и порохом. Рябой сунул было руку, да тут же поморщился, ведь одной пятерней управляться было несподручно.

— На, Миха, держи пистоль, — Рябой сунул оружие в сани Бурому. — Хоть какая от тебя польза будет, раз ходить разучился.

— Я тебе сейчас костылем вдоль спины похожу, однорукий, — беззлобно рявкнул Бурый, но пистолет принял и положил себе на колени.

— Вы бы сперва договорились, кто из вас учит, — сказал я. — А то я так и буду стоять с сумкой.

— Оба учим, — отрезал Бурый. — Гляди, Васька. Огниво откидываешь, курок на полувзвод. Скусывай бумагу у самого края, где порох, а пулю внизу пальцами держи.

Я скусил плотную промасленную бумагу зубами. На языке тут же загорчило селитрой и углем.

— Теперь на полку сыпь, да не до краев, а чтоб затравочную дырку прикрыло, — командовал Рябой, заглядывая мне через плечо. — Хорош! Закрывай полку. Опускай ствол и остальное — в дуло, вместе с бумагой и пулей. Бумага пыжом пойдет.

Бурый подал мне из саней пистолет и деревянный шомпол, что крепился под стволом. Я забил заряд до упора, чувствуя, как свинец глухо ткнулся в дно.

— Вон видишь старый пень у сосны, шагах в пятнадцати? — Миша, то есть Бурый прищурился и ткнул пальцем в сторону леса. — В него и бей. Небось не промахнешься, пень-то не на коне скачет.

— Только не дергай, — поддакнул Рябой. — Наводи по стволу, будто пальцем в него тычешь.

На звук наших голосов подошел Кузьма и встал позади, спрятав руки в рукава. Из соседних саней с любопытством выглянул Тимоха.

— Отойди подальше, Кузьма, — сказал я, не оборачиваясь. — Мало ли куда плюнет. И ты, Тимоха, спрячься.

Кузьма отступил на шаг, но руки из рукавов не вынул. Тимоха и не подумал прятаться.

Я взвел тугой курок до второго щелчка, вытянул руку, чуть согнув ее в локте, как велел Бурый, и прицелился в темный срез пня. Пистолет оказался тяжелым, и ствол неприятно водило из стороны в сторону.

Я задержал дыхание и нажал на спуск.

Кремень высек сноп искр. На полке пыхнуло, пистолет оглушительно рявкнул и подпрыгнул у меня в ладони. Клуб вонючего сизого дыма ударил прямо в лицо.

Когда дым снесло ветром, мы все дружно посмотрели на пень. Кора на нем осталась целехонькой. Зато с молодой елки шагах в двух правее осыпалась сбитая пулей хвоя.

Бурый в санях крякнул и почесал бороду.

— Да уж, — протянул он. — Хорошо, Васька, что тот швед к тебе сам в упор подъехал. Иначе жить бы ему до ста лет.

— Зато елке теперь до ста не дожить, — сказал я, отмахиваясь от дыма.

Тимоха в санях прыснул.

— Это с непривычки! — тут же вступился за меня Рябой. — Ты на спуск всем кулаком не дави, ты одним пальцем тяни, плавно. А то дернул так, будто зуб рвешь. Ну-ка, давай еще заряд, сейчас поправим.

Я полез в трофейную сумку за новым патроном. Пальцы наткнулись на дне на что-то жесткое, зашитое под кожаную подкладку у задней стенки. Снаружи этого кармашка видно не было.

— Погоди-ка, — я поддел край кожи и вытянул на свет сложенный вчетверо лист плотной серой бумаги, залитый сургучом. Печать на сгибе была уже сломана.

Кузьма тут же вытянул шею.

— Грамотка какая-то. И написано не по-нашему, закорючками.

— Так на то он и швед, чтоб не по-нашему писать, — резонно заметил Бурый с саней.

Я развернул лист и повертел его так и эдак. Строчки шли косо, буквы цеплялись одна за другую.

— По-немецки я бы хоть буквы узнал, — сказал я. — А тут одни крючки. Отнесу-ка Ивану Федоровичу. Он у нас ученый, по-немецки да по-латыни шпарит, мигом разберет. Мало ли чего там этот белобрысый вез.

Я сунул пистолет за пояс и пошел к головным саням, где ехал Келлер. Кузьма и Рябой увязались за мной.

Немец сидел в санях, запахнувшись в шубу, и дремал под мерный скрип полозьев. Когда я окликнул его и протянул находку, он сразу оживился.

Келлер развернул бумагу и поднес ее к глазам. С минуту он молча шевелил губами, пробегая глазами по косым строчкам, и лицо у него становилось все серьезнее.

— Что там, Иван Федорович? — не выдержал я. — Письмо из дома?

— Нет, Вассили, не из дома, — Келлер перевернул лист и осмотрел подпись внизу. — Это приказ фуражирской партии, писан по-шведски, но слова мне понятны. Тот, кого ты застрелил, был капралом конного разъезда. Им велено было пройти лесами, проверить дороги и собрать провиант для полка в местечке Радошковичи.

— А что это за Радошковичи такие? — спросил я. — Далеко они отсюда?

Келлер поднял на нас взгляд и аккуратно сложил бумагу по старым сгибам.

— В том-то и дело, что близко. Это прямо под Минском, верстах в сорока к северу. Выходит, главные силы шведов уже подтянулись туда и встали у нас под самым боком.

Рябой присвистнул и покосился на лес по сторонам дороги. Кузьма молча перекрестился.

— Хорошо, что вы это нашли, ребята, — Келлер спрятал бумагу за пазуху, во внутренний карман кафтана. — Очень хорошо. Как приедем в Минск, я сам отнесу этот лист в штаб дивизии, начальству покажу. Дозорным нашим знать, откуда швед ходит, ох как не помешает.

Он хлопнул меня по плечу и чуть заметно улыбнулся.

— А стрелять, Вассили, ты все же учись. Раз уж шведы уже в Радошковичах, порох нам еще пригодится.

Чем ближе мы подходили к Минску, тем мрачнее становился Келлер. Отчеты он слушал вполуха. Подолгу он сидел в санях над бумагой с пером в руке и не писал ни строчки.

Вряд ли дело было в шведах, их мы не видели уже несколько дней. Скорее всего, Келлера тревожило что-то в Минске, куда мы ехали. Только кто там мог так беспокоить нашего немца, я взять в толк не мог.

Однажды вечером он отложил перо и долго тер переносицу.

— Иван Федорович, у вас все ли ладно? — спросил я. — На вас последние дни лица нет.

Келлер поднял на меня глаза и ответил не сразу.

— Ничего, Вассили, просто задумался. Устал я, и спится плохо в последнее время. Ступай и ты спать.

Отвечать он явно не хотел, и допытываться я не стал. Но в его усталость я тоже не поверил.

Ближе к Минску дорога ожила. Нас то и дело обгоняли подводы с мукой и сеном. Раз нам даже пришлось съехать на обочину. Мимо гнали большое стадо армейских быков, голов в двести, и погонщики дороги не уступили.

— Мясо идет, — с тоской протянул Бурый и проводил стадо глазами. — А нам опять сухари грызть.

Рябой на сани так и не лег. Он шагал рядом с моими санями, и рука у него висела на перевязи. Фузею за него нес сосед.