На привалах Рябой садился поближе ко мне и рассказывал солдатам про стычку. С каждым разом шведов в его байке становилось все больше. К концу недели выходило, что их было полсотни, а половину умудрился положить лично я сам.

— Ты, Рябой, ври, да не завирайся, — сказал я ему как-то. — Я и одного-то не глядя уложил.

— А не глядя, Васька, оно еще почетнее, — отмахнулся Рябой.

Он засмеялся и тут же схватился здоровой рукой за больную.

Обмороженный в моих санях понемногу ожил. Под конец пути он уже просил добавки к сухарям и ворчал на колючую солому.

Однажды утром дорога вывела нас на пологий холм, и капрал остановил обоз.

— Ну, вот и Минск, ребята, добрались-таки, — сказал он и сдвинул шапку на затылок.

Я привстал в санях и так и замер.

Город стоял на высоком берегу Свислочи. Река еще лежала подо льдом, вся в снегу.

Над деревянными крышами поднимались колокольни и белые каменные храмы. На самой высокой горке темнели стены старого замка. Улицы сбегали с холма к реке, и всюду из труб шел дым.

А вокруг города стояла армия. Столько войска в одном месте я не видел никогда в жизни.

Все поле перед городом и берега реки были изрыты. Земляные валы тянулись дугой и обрывались у воды, и перед ними чернели рвы. За этими валами, поди, и будет прятаться пехота от пуль и ядер.

За валами рядами стояли низкие бугры с крышами из дерна. Из каждого бугра торчала труба, и курился дымок. Это были землянки, и было их не счесть.

Между землянками стояли шалаши из прутьев, обмазанные глиной. Дальше тянулись коновязи с сотнями лошадей и ряды саней.

Даже отсюда доносился стук топоров, и где-то бил барабан. Ветер принес запах дыма и навоза.

Я невольно прикинул, сколько навоза и нечистот армия оставила на этом поле за зиму. Пока держит мороз, вся эта грязь лежит под снегом. Но скоро оттепель, и талая вода понесет ее прямо в реку и в колодцы. Похоже, работы лекарям здесь хватит и без шведов.

— Батюшки светы, — тихо выдохнул Кузьма. — Это ж сколько народу-то, Васька?

— Много, Кузьма. Я столько и сосчитать не возьмусь.

— Вот она, армия-то, — хмыкнул Бурый с соседних саней. — Тут и потеряться недолго. Был Бурый, и нет Бурого.

Келлер подошел к нашим саням от головы обоза. Он смотрел на лагерь без всякого удивления, и лицо у него стало еще мрачнее.

— Чего встали? — спросил он капрала. — Лагерь от нас никуда не денется, а раненым на холме мерзнуть ни к чему. Трогай.

Обоз сполз с холма к дороге. У въезда в лагерь торчали шесты с пучками соломы, чтобы въезд было видно издали. Возле шестов стоял караул.

Навстречу нам выехал конный дозор, человек шесть драгун. Капрал вышел вперед и доложил старшему, кто мы и сколько у нас раненых.

Старший дозора слушал и поглядывал на наши сани.

— Лазарет ваш на самом краю лагеря, — сказал он наконец. — Нечего вам по полкам плутать. Егорка, проводишь их.

Молодой драгун развернул коня и махнул нам рукой.

Караульный у шеста шагнул было нам наперерез.

— Раненых везем, к лекарям! — крикнул ему провожатый, и караульный отступил.

Вблизи лагерь оказался еще больше. Сани поползли между землянками, и в нос ударило конским потом и подгорелой кашей. Солдаты у костров оборачивались на наш обоз и тут же отворачивались. Раненых сюда, видно, привозили каждый день.

— Сколько ж вас тут стоит? — спросил я провожатого.

— Тысяч двадцать, а то и все двадцать пять, кто их считал, — драгун пожал плечами. — Пехота князя Репнина, да другие дивизии, да конница. Начальство в городе живет, по каменным домам, а мы тут, вокруг, в землянках.

— А за рекой что? — Я показал на дома на другом берегу.

— Троицкое предместье. Это слобода такая, за городскими стенами, там купцы да мастеровые живут. Сейчас там по дворам полки стоят и склады с мукой и сухарями.

Троицкое предместье я помнил по съезду хирургов, который будет здесь лет через триста. Там были чистенькие двухэтажные домики с черепичными крышами, кафе и сувенирные лавки. Теперь на том берегу стояли бревенчатые избы и амбары.

— А лазарет наш где? — спросил я.

— Вон, видишь, внизу у реки торговая площадь? Это Низкий рынок, — драгун показал плетью. — Лазарет ваш за ним, на самом краю, у огородов. Лекарей от полков подальше держат, чтоб хворь от вас к нам не перекинулась.

Драгун повернул коня к краю лагеря. Там стояли низкие сараи, и над ними тоже поднимался дым.

Сараи были дощатые и длинные. В каждый, наверное, влезло бы по сотне человек. Стояли они как попало, кто вдоль, кто поперек. Между ними горели костры, и над одним висел большой котел. Дальше, за сараями, начинались огороды.

Если это нагромождение сараев и было здешним лазаретом, то он меня явно не впечатлил. У стены ближнего сарая лежала куча грязной соломы вперемешку с рваным тряпьем. Помои выплескивали прямо у ворот, и там уже намерзла наледь. О порядке и чистоте здесь, похоже, и не слышали.

Не успели сани остановиться, как из ворот к нам вышли служители. Так здесь звали госпитальных работников, которые носят раненых, топят печи и выносят за больными. Их было человек шесть, все в кожаных фартуках поверх кафтанов. Впереди шагал старший, седой и сутулый, с бородой лопатой.

Старший оглядел наш обоз и привычно махнул рукой своим.

— Снимай, ребята, и по сараям, где место есть!

Служители полезли к саням. Один из них, молодой и вихрастый, взялся было за раненого в бедро. Тут он наткнулся на бирку у того на шее и замер.

— Это что ж за деревяшка такая, дядька Митрофан? — Он поднял бирку повыше. — Тут и зарубки какие-то нарезаны.

Старший подошел, взял бирку двумя пальцами и повертел. Потом заглянул в соседние сани, где у каждого раненого висело по такой же дощечке.

— Это кто ж вам их навешал? — спросил он подозрительно.

— Это наши бирки, — с гордостью отозвался Кузьма. Он слез с саней и встал рядом со мной. — Глядите сюда. Одна зарубка значит, что сам дойдет, на своих ногах. Две, что ему можно только сидеть. А три, что класть только на спину и за ноги не хватать.

— Ишь ты, хитро придумано, — протянул вихрастый и с уважением поглядел на бирку.

Старшему наши бирки не понравились. Он нахмурился и сплюнул себе под ноги.

— Дурость это несусветная, — проворчал он. — Опять что-то мудреное придумали.

— Да на что они, бирки эти? — поддакнул ему другой служитель, рыжий и щуплый. — Раньше как было? Взял раненого да на солому в сарай, и вся недолга. А тут еще разбирай, кому сидеть, кому лежать.

Остальные закивали, кто-то хмыкнул, кто-то пожал плечами. Уговаривать их я не стал, потому что раненые тем временем мерзли в санях.

— Не хочешь разбирать, так и не разбирай, — сказал я старшему. — Клади по зарубкам, вот и вся премудрость. Того, что с тремя, первым бери, у него пуля в бедре была.

Старший смерил меня взглядом с головы до ног. Тулуп мой и валенки, видно, большого уважения у него не вызвали.

— А ты кто таков, чтоб указывать?

— Ученик цирюльника при полковом обозе. Бирки мои, с меня и спрос.

— С ними наши возницы раненых снимали и ни разу не перепутали, — вставил Кузьма.

— Нынче ученики сами учить взялись, — хмыкнул старший.

Сзади заскрипел снег, и к саням подошел Келлер. Служители при виде немца сразу притихли и задвигались быстрее. Старший даже стянул шапку.

— Гут, — Келлер оглядел сани и служителей. — С раной в бедре, того ко мне, в дальний сарай. Пулю я достал, а рану надо смотреть каждый день. Прошу вас, не мешкайте.

— Сделаем в лучшем виде, господин лекарь, — отозвался старший уже совсем другим голосом.

Раненого в бедро служитель все же взял под спину, по бирке. Рыжий, все так же ворча, подхватил солдата под колени. Они понесли его к дальнему сараю так бережно, что нога даже не дрогнула.

Рябой пошел за ними сам и придерживал руку на перевязи. У ворот он обернулся и подмигнул мне.

Я снял с саней обмороженного и повел его под руку к ближнему сараю. Тот шел медленно, но шел сам и только кряхтел на каждом шагу.