Я кивнул. Теперь расклад был ясен. Ведь был вариант ещё гуже гнилого сарая…

— Что это вообще за Хендрик такой, Иван Федорович? Вы с ним давно друг друга знаете?

Келлер поморщился, но ответил.

— Это Хендрик Фогель, штаб-лекарь нашей дивизии. Мы учились в одном университете, в Лейдене. Одно время даже дружили, только недолго, потому что взгляды у нас разошлись. — Он махнул рукой. — Старая это история, Вассили, не забивай себе голову. Главное, что Хендрик злопамятен. Достать меня напрямую он не может, есть на то особые причины, вот и взялся за тебя.

— Не волнуйтесь, Иван Федорович, сделаю все, что смогу. А там уж пусть Бог рассудит. — Я покосился на избу голландца. — Или Фогель, кто из них тут главнее.

Уголок рта у Келлера дрогнул. Он положил мне руку на плечо.

— Я знал, что ты поймешь. И вот еще что, Вассили. Это не только беда, но и случай показать себя. Справишься, и тебя заметит не только Хендрик. Тебя приметит командование, да и другие лекари тоже. Отсюда можно подняться очень высоко.

Против этого я ничего не имел. Смогу наладить работу с ранеными в том сарае, и получится подняться выше. Тогда и мое слово хоть что-то будет весить среди здешних лекарей. О том, что будет в случае провала, я решил пока не думать.

От саней к нам уже шел Прохор. За ним семенил Тимоха с сумкой подлекаря.

— Кузьма, вы с герром Лобановым идете со мной, — распорядился Келлер. — На моем участке рук не хватает, а сараи, говорят, битком набиты.

Прохор поджал губы, но спорить не стал. Кузьма же замялся и оглянулся на меня.

— Ты это, Васька… держись там, — сказал он вполголоса. — Чуть что, кликни, я прибегу.

— Ступай, Кузьма. Ивану Федоровичу ты сейчас нужнее.

Келлер ушел к дальним сараям, и Кузьма с Прохором следом. Только Тимоха раз обернулся на ходу.

Вблизи гнилой сарай оказался еще хуже, чем издали. Нижние венцы почти ушли в землю, и по углам доски разошлись. Служитель всё ещё возился с покосившейся створкой, пытаясь приладить её к проёму.

— Оставь, ещё придавит, — буркнул Митрофан. — Ступай плотника сыщи. Пусть с инструментом идёт.

— Его с утра к обозным забрали.

Митрофан выругался сквозь зубы.

— Тогда хоть топор раздобудь да жердь. Подопрём пока. До ночи так не оставишь.

Служитель ушёл, а Митрофан боком протиснулся в проём и махнул мне следом.

Внутри было темно, свет пробивался сквозь щели в стенах и открытые ворота. Вонь стояла такая, что у меня заслезились глаза.

Больные лежали на соломе вплотную, и прохода между ними почти не оставалось. Подстилка была старая, сырая и гнилая. Менять ее здесь, похоже, перестали уже давно. На стенах темнели грязь и бурые потеки.

Кто-то стонал, кто-то в бреду звал мать. У дальней стены стояли ведра, и я понял, что многие здесь тяжело маются животом. Другие лежали в горячке, и их било ознобом.

Из темноты нам навстречу вышли служители. Их было пятеро, все бледные и осунувшиеся, с черными кругами под глазами. Один на ходу держался за стену. Скажи мне кто, что это покойники встали посмотреть на гостей, я бы, пожалуй, поверил.

— Вот, ребята, ваш новый начальник, — объявил Митрофан. — Слушайтесь его, так батюшка Генрих велел.

Затем обернулся ко мне и добавил:

— А того, что ушел с поручением, я к другому сараю приставлю. Учеником он тут был, уже научился, работать пора. Так Фогель приказал.

Служители даже не пошевелились. Только старший из пятерых, широкий в кости мужик с сивой щетиной, смерил меня взглядом. Потом он сплюнул на пол.

— Еще чего, мужика какого-то слушать, — проворчал он. — Опять какой ерунды насоветуешь? У нас и без тебя люди мрут, забот по горло.

— Звать меня Василием, — сказал я спокойно. — Надеюсь, сработаемся.

Никто мне не ответил. Один из служителей просто повернулся и пошел к больному, который просил воды.

Митрофан сочувственно похлопал меня по плечу.

— Ну, бывай, парень. Бог в помощь, — сказал он и ушел, не оглядываясь.

Я остался один на один с пятерыми служителями. Старший смотрел на меня исподлобья и ждал, что я буду делать.

— Не повезло тебе, парень, — устало сказал он наконец. — Это самый худший сарай во всем лазарете. Нас и то сюда силком загнали. Отсюда живым никто не выходит, так что тебе какая разница? А слушаем мы тут одного господина Фогеля, хоть он нас сюда и сослал.

Спорить со старшим я не стал.

— Покажите, как у вас тут все устроено, — попросил я.

Старший пожал плечами, но все-таки повел меня вдоль рядов. Остальные потянулись следом, ворча себе под нос.

Порядка в сарае не было никакого. Дизентерийные лежали вперемешку с горячечными, и тяжелые рядом с теми, кто еще мог сидеть. Спали служители на лавке у печи, кто как пристроится. Стоило кому-нибудь закашлять, как они вскакивали и шли на кашель.

Поили всех из одного котла у печи, черпая воду одной кружкой. Этой же кружкой служитель только что напоил горячечного. Теперь он понес ее в другой конец сарая, к дизентерийным.

— Отчего ж у вас так? — спросил я. — Неужто и второй кружки на сарай не нашлось?

— А чего тут сделаешь? — Старший развел руками. — Припасов-то нет. Обозы задерживаются. Часть швед перехватил, часть до нас не дошла. Какие заплутали, какие в чужие полки ушли, и где они теперь, никто не знает.

Он помолчал и кивнул на ряды больных.

— Да и сносят сюда тех, кто все одно помрет. Господин Фогель на них тратиться не станет. Нам только и остается, что облегчить им муки да проводить по-людски.

Теперь мне стало понятно, зачем Фогелю этот спор. Если сарай вымрет, ушлый голландец прикроет себе задницу. Всю вину он свалит на меня, а следом и на Келлера. Вот тебе и старый друг, однако.

Командовать здесь было бесполезно. Начни я раздавать приказы, меня бы просто выставили за ворота. Да и сил у этих людей не было, они едва держались на ногах.

— Кто из вас сколько не спал? — спросил я.

Служители переглянулись. Такого вопроса, видно, они не ждали.

— Я третьи сутки толком не ложился, — буркнул старший. — Евсеем меня звать, если что.

— Фрол, — назвался рябоватый мужик. — Ночь не спал, а то и две, я уж и счет потерял.

— Захар я. Тоже две ночи, почитай, не ложился.

— Осип, — хрипло сказал тот, что держался за стену. — Вчера, кажись, прикорнул малость.

Последним отозвался молодой парень, почти мальчишка, с оттопыренными ушами.

— Гришка я. Мне полночи поспать дали, я самый младший.

— Вот что, — сказал я. — Отныне работаем в три смены, по двое. Пока одни при больных, другие спят. Так и вы отдохнете, и больные всегда будут под присмотром. Первым со мной остается Гришка. А вы четверо найдите угол, где больных нет, и спите.

Евсей недоверчиво хмыкнул.

— А ну как помрут тут при тебе, пока мы спим? Жалобы пойдут, так с нас же и спросят, а не с тебя.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Я за всем пригляжу, а вы ступайте отдыхать. А если напортачу, так сами меня отсюда и погоните. Сразу поймете, стою я чего-то или только языком молоть умею.

Евсей долго молчал. Потом он махнул рукой и пошел к воротам. Остальные трое переглянулись и двинулись за ним.

Мы с Гришкой остались вдвоем на восемь десятков больных.

Первым делом Гришка вынес ведра с нечистотами к яме за огородами. Я тем временем пошел по рядам. Надо было хотя бы примерно понять, кто чем болен и кто в каком состоянии.

У горячечных я трогал лоб и считал пульс. У дизентерийных смотрел язык и защипывал кожу на тыльной стороне ладони. Если складка не расправлялась сразу, значит, воды человек потерял уже много. Похоже, тут была дизентерия, и таких оказалось больше, чем я ожидал.

Самым слабым из них я дал подсоленной воды из кружки, по нескольку глотков. Щепоть соли Гришка отыскал в тряпице за печью. Пили они жадно, и приходилось отнимать кружку, чтобы не выпили все разом.

Горячечные метались и сбрасывали с себя тряпье. Одного пришлось держать вдвоем, пока он не затих.