— Так вам что, совсем плевать на жизнь солдат? — спросил я. — Разве лекарь может так о людях думать?

Фогель засмеялся, тихо и необидно.

— Нет-нет-нет, Василий, ты путаешь милосердие с расточительством. Попробую сказать еще проще, чтоб до тебя точно дошло.

Фогель щелкнул пальцами, подзывая собаку. Борзая поднялась с лежанки и, прихрамывая, подошла к нему. Она положила морду ему на колени, и Фогель с нежностью почесал ее за ухом.

— Люди, Василий, те же собаки. Есть собаки породистые. Их выводят сотни лет, их ценят и любят, и каждый мечтает такую заполучить. А есть псы бродячие, злые и голодные. Такие рвут человека, лишь бы прожить еще день.

Он погладил борзую по спине, и та прикрыла глаза.

— Ради породистой собаки я потрачу целое состояние, лишь бы ее вылечить. А стану ли я тратиться на блохастую псину, что попалась мне на улице? Нет, Василий. Так и с людьми. Есть люди благородные, ученые, достойные. На них и тратиться не жалко. А остальные… — Он развел руками. — Разве у вас не говорят: бабы еще нарожают?

Фогель улыбнулся мне почти дружески.

— Так что извини, Василий, но дров не будет.

Давно я ни на кого так не злился. Я сжал под столом кулаки так, что ногти впились в ладони. Ударить его хотелось до дрожи, но я понимал, что делать этого нельзя.

Передо мной сидел вежливый, обходительный человек. Он ласкал свою собаку и угощал меня взваром. Только к моим замерзающим больным у него не было ни капли жалости.

Я уже открыл рот, чтобы ответить, как Фогель вдруг подался ко мне.

— А знаешь что, Василий? Переходи-ка ты ко мне, под мою руку. — Он улыбнулся еще теплее. — Я понимаю, для такого, как ты, расположение Иоганна дорого стоит. Но я могу дать тебе больше.

— Что же вы мне можете дать?

— Иоганн, может, и неудачник, но в людях он разбирается. Раз он тебя приметил, значит, что-то в тебе есть. Со мной ты сам станешь из тех, на кого денег не жалеют. А с ним так и будешь всю жизнь маяться на самом дне.

Я медленно поднялся из-за стола.

— Благодарю за честь, господин Фогель. Только я останусь с Иваном Федоровичем. Его наука мне больше по душе, чем ваша.

Улыбка у Фогеля осталась, но глаза стали холодные и пустые.

— Что ж, это твой выбор, Василий, — сказал он ровно. — Смотри не пожалей о нем.

Он отвернулся к собаке и больше на меня не смотрел. Денщик уже держал передо мной открытую дверь.

На крыльце ветер сразу пробрал меня сквозь шведское сукно. Келлер неизвестно когда вернется, у других сараев припасов тоже в обрез. А Фогель вместо дров предложил мне кукиш с маслом.

Купить дрова можно было разве что у обозных, а шведское серебро у меня еще было. Я отправился их искать.

У ворот лазарета стояли сани, которых утром там не было. Пришел новый обоз. Служители снимали с саней больных, и возницы распрягали лошадей.

Один из возниц, крепкий мужик в овчинном полушубке, поднял голову на скрип моих шагов. Рот у него расплылся в щербатой улыбке, и я сразу его узнал. Это ему я вправлял плечо еще во второй деревне.

— Никак служитель? — обрадовался он. — Ты ли это? Вот так встреча!

— Здорово. А ты как здесь очутился?

— Да вот, больных из полков привезли. — Он похлопал лошадь по шее. — Насилу добрались. Дороги вот-вот встанут, снег уже подтаивает. Еще немного, и ни туда, ни сюда не проедешь.

— Помнишь, ты обещал мне место в санях хоть до самой Москвы?

— Как не помнить, — посерьезнел он. — Для тебя все, что угодно. Ты мне руку вернул, я того не забыл.

— До Москвы мне пока не надо. А вот дрова мне нужны позарез, потому что больные в сарае мерзнут.

Возница поскреб в затылке.

— Помочь-то я рад. Только на что ж я их возьму? Даром тут нынче и щепки не дают.

Я отвел его за сани, подальше от чужих глаз. Там я вытряхнул из кошеля несколько серебряков.

— А этого на дрова хватит?

Возница присвистнул и взял одну монету двумя пальцами.

— Шведские? Да этого с лихвой хватит! За такие деньги я тебе дрова, считай, легко найду. Есть у меня тут знакомцы среди обозных, сведу. Только враз не выйдет, подождать придется. К завтрашнему полудню, не раньше.

— Подожду, — сказал я и отсчитал ему четыре серебряка. — Век тебе этого не забуду.

Ночь мы кое-как пережили. Последние дрова Евсей жег по полену, лишь бы печь совсем не остыла. Больных мы сдвинули плотнее, чтобы грели друг друга. Укрыли их всем, что нашлось.

Из наших саней я принес свой старый тулуп и укрыл им самого слабого горячечного. К утру тот перестал стучать зубами и даже уснул.

Утром я то и дело поглядывал на ворота, хотя до полудня было еще далеко.

Сарай понемногу привыкал к новому порядку. Служители больше не спрашивали, зачем бирки. Захар проходил по рядам и сам смотрел, у кого шнурок пустой. Гришка завязывал узелки важно и старательно, высунув от усердия кончик языка.

Евсей с утра ни разу не заворчал. Только раз, глядя на остывшую печь, он тяжело вздохнул, но промолчал.

— Глянь, Василий, — окликнул меня Фрол от дизентерийной половины. — Этот вон сам ложку держит. Вчера и головы поднять не мог.

Я подошел. Солдат и правда сидел, привалившись к стене, и хлебал из миски жидкую кашу. Руки у него дрожали, но ложку он до рта доносил сам.

— Гляди, чтобы много сразу не ел, — сказал я Фролу. — Понемногу и почаще.

— Да уж догляжу, не впервой, — буркнул тот, и мне показалось, что он доволен.

Только Осип мне не нравился. Выспался он вместе со всеми, а вид у него стал хуже вчерашнего. Лицо раскраснелось, глаза блестели, и время от времени его пробирал сухой кашель. Все утро он ходил с кружкой между больными. На ходу Осип кутался в кафтан, и его все равно трясло.

Я окликнул его, хотел посмотреть поближе. Осип обернулся, но подойти не успел.

Снаружи заскрипели полозья, и кто-то громко засвистел. Потом раздался знакомый голос:

— Эй, парень, принимай дрова!

Я вышел за ворота. У сарая стояли сани, доверху груженные березовыми поленьями. Рядом, сдвинув шапку на затылок, улыбался мой возница.

— Ну, парень, повезло нам! — Он хлопнул ладонью по поленьям. — Один обоз в дороге отстал и свою приписку потерял. Стоят люди, не знают, куда податься, а дрова при них. Я у возниц и сторговал.

Евсей с Гришкой вышли следом за мной и замерли, глядя на сани. Парень даже рот разинул.

— Ох ты ж, Господи, — выдохнул Евсей. — Это ж нам на неделю хватит!

Он схватил полено, взвесил в руке и обернулся к Гришке:

— Березовые! Сухие! Ну, теперь согреемся!

Гришка широко заулыбался и первым подхватил охапку.

Евсей кликнул ещё двух служителей, и работа пошла. Возница подавал поленья с саней, остальные таскали их в сарай. У стены росла поленница. Я помог перенести несколько охапок, потом вернулся к больным.

Когда я снова подошёл к воротам, сани почти опустели. Гришка собирал со дна бересту, а Евсей уже нёс к печи первые поленья.

Со стороны огородов донёсся сердитый окрик:

— Отставить! Дрова не трогать!

По тропке к сараю спешил офицер, придерживая шпагу. За ним шли двое солдат с фузеями. Я вышел им навстречу.

Офицер остановился у саней, заглянул в них, затем перевёл взгляд на поленницу за моей спиной.

— Здесь, ваше благородие, — сказал один из солдат. — Сюда и свезли.

Возница медленно опустил полено, которое держал в руках.

— Кто велел разгружать? — спросил офицер.

— Я. А в чём дело?

— Под арест пойдешь, и ты, и кто с тобой!

Глава 16

Солдаты разом шагнули к саням, и один взял лошадь возницы под уздцы. Мужик сдернул шапку и прижал ее к груди.

— За что ж под арест, ваше благородие? Мы ж ничего худого не сделали! — недоумевал он.

— Ничего худого? — Офицер вырвал у возницы полено и сунул ему под нос. — У города роща стояла, а нынче там одни пни. Какие-то умники за ночь всю ее порубили да разобрали. А береза, гляжу, вся у вас.