— Ну что, я тут один такой смельчак? Или струсили все? Бритвы испугались больше, чем вшей? Волосы отрастут, куда они денутся. А мертвому они и вовсе ни к чему. Стоит ли гордость того, чтобы из-за нее в горячке гореть?

Сарай молчал. Евсей долго смотрел на мою голову, потом крякнул и шагнул к чурбаку.

— А, хрен с тобой, брей.

Он уселся и стащил шапку. Кузьма одобрительно хмыкнул и взялся за обмылок.

За Евсеем сели Захар и Фрол. Последним из служителей под бритву пошел Гришка. Уши у него без волос торчали еще сильнее, и кто-то у стены засмеялся. Гришка покраснел, и тогда засмеялся уже весь сарай.

Потом к чурбаку потянулись больные, кто мог дойти сам. Кто встать не мог, тех служители приподнимали, и Кузьма брил их прямо на соломе. Солдат с ввалившимися щеками сел одним из первых. Он ворчал все время, пока Кузьма скреб ему макушку.

С тулупами я и сам не знал, как быть. Прожарить их надо, но и спалить нельзя. Я послал Гришку к прачкам спросить, как они жарят вшивое.

Гришка вернулся, запыхавшись.

— Аксинья велела сказать, чтоб над огнем не держали, мех враз займется. Вешать на жерди над углями, мехом к жару, и ворочать почаще. А как затрещит, значит, вошь лопается.

Прежде чем браться за тулупы, мы растопили печь пожарче и велели всем стащить нательные рубахи и порты. Исподнее ссыпали в пустые мешки из-под сухарей у входа, чтобы ни одна вошь обратно на чистую кожу не переползла, а больных пока укутали старыми рогожами у самого огня. Свою рубаху я первой прокалил над печным жаром, вытряхнул над углями до последнего шва и только тогда натянул обратно.

Следом у ворот выкопали в снегу яму и нагребли туда углей из печи. Над ней служители положили на рогатины две жерди. Первым я повесил шведский плащ, а рядом свой старый тулуп, прежде укрывавший горячечного. Вошь в нем наверняка осталась.

Тулупы солдаты отдавали неохотно и долго провожали их глазами. Над углями поднимался пар, и скоро запахло паленой шерстью.

Рыжий свой тулуп так и не повесил.

— До ночи так проваландаетесь, — проворчал он. — Огнем-то оно скорее будет.

С краю ямы угли еще не прогорели, и над ними плясал огонь. Рыжий сунул тулуп прямо туда. Мех вспыхнул разом. Рыжий вскрикнул и выронил тулуп в снег.

— Туши, туши! — заорал Фрол.

Тулуп забросали снегом и затоптали. Рыжий поднял его. Пола выгорела до самой кожи, а на спине зияла дыра в две ладони.

Он стоял с тулупом в руках и молчал. Губы у него дрожали. Ночью у нас еще крепко морозило, а он только-только начал вставать после горячки.

Я снял с жерди свой тулуп, еще горячий от углей. Молча накинул его рыжему на плечи.

— Да как же… — Рыжий растерянно уставился на меня. — А ты-то в чем будешь?

— Носи, мне и плаща хватит.

Рыжий запахнул тулуп и шмыгнул носом. Евсей, стоявший у жерди, посмотрел на меня и молча кивнул.

Больше тулупы никто не прятал. Евсей сам забирал их у больных и вешал на жерди. Фрол ворочал их над углями, пока мех не начинал трещать.

К бане прачек я шел налегке, в одной прокаленной у печи рубахе, пока мой плащ доходил над углями. Ветер с реки пробирал насквозь, и бритую голову щипало морозом.

Баня стояла у самой реки, на участке Келлера. Из трубы валил дым, из дверей клубами шел пар. Внутри у котлов возились прачки, Аксиньины девки из нашего обоза и здешние бабы.

Старшая из здешних была дородная баба в мокром переднике. Она как раз наседала на Аксинью у крайнего котла.

— Мне котел к вечеру нужен, лазаретное белье ждать не станет!

— Подождет твое белье, не барское, — отрезала Аксинья, не оборачиваясь.

— Аксинья, — окликнул я. — Помочь бы надо нашему сараю.

Она обернулась. Руки у нее были красные, изъеденные щелоком до самых локтей.

— Белье из нашего сарая выварить бы в котле со щелоком, — сказал я. — А швы потом прожарить, иначе вошь в них останется.

— Из гнилого сарая? — Аксинья даже руки опустила. — Да ты никак рехнулся, Васька? Девки мои и так щелоком руки до крови стерли. На нас белье всего лазарета, а ты еще заразное тряпье несешь. Да они к нему и подойти побоятся.

Девки у котлов переглянулись. Одна, совсем молоденькая, мелко перекрестилась. Здешняя старшая громко фыркнула.

— Еще чего, в наших котлах вшивое варить!

— Вошь горячку носит. Не выведем ее у нас, так скоро весь лазарет сляжет. И прачки твои тоже, ведь белье через их руки идет. А после котла со щелоком вошь не живет. Тогда и бояться будет нечего. Котел у вас есть, а дрова я дам, у нас их теперь хватает.

Аксинья молчала и смотрела на меня.

Тут она, похоже, только разглядела меня как следует. Взгляд ее остановился на бритой голове, потом на рубахе, которую трепал ветер из двери. Аксинья всплеснула мокрыми руками.

— Горе ты луковое! Да на кого ж ты похож? Обрился, в одной рубахе по ветру бегаешь. И плащ свой на прожарку отдал, и тулуп, гляжу, где-то оставил. Все о чужих швах печешься. А о себе когда думать будешь, дурень?

— Как руки дойдут, так и о себе подумаю. Не до того сейчас, Аксинья.

По остаточному принципу, сказал бы я ей, да только объяснять пришлось бы слишком долго.

— Не до того ему, — проворчала Аксинья и покачала головой. Только глаза у нее при этом были совсем не сердитые.

Она обернулась к девкам и уперла руки в бока.

— Ну, чего встали? Ступайте в гнилой сарай за бельем. Оно там у входа в мешках сложено, так мешками в котел и трясите, голыми руками не хватайте.

Старшая поджала губы, но спорить с Аксиньей не стала и ушла к своим бабам.

Аксинья порылась в куче у стены и сунула мне в руки старый зипун.

— На, надень, из стираного. До вечера носи, потом вернешь. А то сляжешь, кто тогда твоих вшивых лечить станет?

Зипун был мне велик и пах щелоком, но в нем сразу стало теплее. Я принес из сарая две охапки дров. Девки тем временем натаскали мешки с бельем.

Белье вываливали в котел и мешали длинной палкой. Над котлом поднимался едкий пар, и девки отворачивались, чтобы не щипало глаза. Швы прожаривали прямо над углями, держа рубаху за края.

Сперва в дверь бани просунулась морда борзой. Борзая прихрамывала на перевязанную лапу. Следом по мерзлой тропке застучала трость, и в баню вошел Фогель.

Он оглядел котлы, прачек и меня в чужом зипуне. Задержался взглядом на мешке с серым тряпьем, на котором девки углем пометили крест. Лицо у Фогеля стало холодным.

— Это что здесь такое? — Он указал тростью на котел. — Казенный щелок на тряпье из гнилого сарая? Кто распорядился?

Все молчали. Девка у котла так и замерла с палкой в руках.

— А дрова откуда, милочка? — Фогель повернулся к Аксинье.

— Василий принес, господин доктор.

— Василий. — Фогель посмотрел на меня долго и внимательно. — А Василий откуда их взял, интересно? Уж не краденым ли вы тут греетесь? И все это на тех, кто и так помрет. Вы в своем уме? — Он стукнул тростью об пол. — Прекратить немедленно.

Девки отступили от котлов. Фогель шагнул к Аксинье, и та невольно попятилась.

— А тебе, милочка, я, кажется, поручение давал. Мое белье с утра ждет. Почему мне приходится ждать, пока вы заразных обстирываете? Да еще прежде меня! — Он понизил голос. — Ты что же, поганой хворью меня заразить хочешь? Понимаешь, на что это тянет? Тебе батогов всыпать или сразу на плаху?

Аксинья закусила губу. Глаза у нее покраснели и налились слезами, но она молчала. Молоденькая девка за ее спиной тихо всхлипнула, а за ней и другие.

Отдавать прачек Фогелю я не собирался, но и лезть на рожон было нельзя. Пусть уж лучше его гнев достанется мне. Я шагнул вперед и встал между ним и Аксиньей.

— Позвольте спросить, господин Фогель. Выходит, русских солдат теперь грязным бельем перевязывать? Неужто так в Европах учат?

Фогель медленно повернулся ко мне. Лицо у него пошло красными пятнами, но голос остался ровным и холодным.

— Ты? — Он смерил меня взглядом. — С каких это пор служка учит штаб-лекаря?