Я набрал бересты охапку и пошел к Бурому.

На участке Келлера все было не так плохо, как в моем гнилом сарае. Раненых здесь лежало больше, сараи были набиты битком, но раны у здешних были преимущественно легкие. Кому руку порубили, кому ногу вывихнуло, а кто пальцы поморозил.

Возни с такими ранеными было много, и времени уходило немало. Каждого надо было перевязать, накормить и напоить. В общем, участок был еще вполне себе приличный, и выкручиваться изо всех сил здесь не приходилось.

Бурый лежал все там же, в дальнем сарае у самой стены. Больную ногу он вытянул на соломе. Завидев меня, он приподнялся на локте.

— Брат! Никак опять бирки строгать?

— Погоди ты с бирками. — Я присел рядом на солому. — Нога-то как?

— Ноет, зараза, а лежать уже мочи нет. Все бока себе отлежал.

— Раз лежать тебе невмочь, так я как раз с работой пришел. Только бирки строгать не придется, на этот раз у меня дело поинтереснее. Выслушаешь?

— А чего ж не выслушать? — Бурый подтянулся повыше на локте. — Валяй, выкладывай.

— Ты с берестой работать умеешь?

— Доводилось, мы с батькой в деревне туеса гнули. — Он прищурился. — А что?

— Мне нужны берестяные кружки, на каждого больного своя. Сумеешь, так и себе одну сделаешь.

— А что, дело доброе. — Бурый взял кусок бересты, согнул его в пальцах и понюхал. — Эта, погляжу, прям хорошая, с самых чурок, свежая. Так, что ли?

Я кивнул.

— Ее только в горячей воде размочить, чтоб не ломалась, и можно уже с ней работать.

— Это чего вы тут затеяли? — Подошедший Кузьма уставился на ворох бересты.

Я рассказал ему про кружки. Кузьма хотел было к нам присоединиться, но его позвали к больному. Он только принес нам горшок кипятку и ушел.

Бурый показывал, а я повторял за ним. Распаренную бересту складывали коробом, углы загибали внутрь, а верх зажимали расщепленной лучиной.

Первая кружка у меня вышла кривая и протекла с одного угла. Бурый хохотнул.

— Руки у тебя, брат, к ланцету приставлены, а не к бересте. Дай-ка сюда.

Он ловко перегнул угол, и кружка встала ровно. Дальше дело пошло быстрее. Я замачивал бересту, а Бурый привычным движением складывал из нее кружки. К обеду у Бурого на одеяле выросла целая гора кружек. А у меня пальцы от бересты уже побурели.

— Ты мне только скажи, сколько надо, — сказал он, не поднимая головы.

— На восемь десятков человек, Бурый.

— Ну, ногу отлежу, а к вечеру все до одной сделаю.

Кружки мы раздали в тот же день. Гришка ставил каждую у изголовья и всякий раз приговаривал, чтобы чужую не брали.

Фрол повертел в руках берестяную кружку и проворчал:

— Всю жизнь из одного ковша пили, и ничего, живы были.

— Живы, да не все, — ответил я. — Одна кружка на всех хворь от больного к больному и носит. Сегодня из нее горячечный пил, а завтра ты из нее хлебнешь.

Фрол поворчал, но кружку горячечному отнес.

Ближе к вечеру один больной в бреду сполз со своей соломы. Он на четвереньках дополз до котла и уже тянул руку к ковшу. Гришка перехватил его за локоть и сунул ему берестяную кружку с остывшим кипятком. Больной выпил ее до дна и дал увести себя обратно.

Тут я заметил, что Осип опять стоит, привалившись к столбу. Кружку для больного он держал обеими руками, и тёплая вода в ней плескалась через край.

Мне это сразу не понравилось. Осип и раньше то держался за столб, то цеплялся за створку. Тогда я решил, что он просто устал, а теперь засомневался.

Я подошел и тронул его лоб. Он был горячий и сухой, и пульс под пальцами частил.

Горячка, и, похоже, та же, что у моих горячечных. В таком состоянии ему не то что за больными ходить, ему и на ногах стоять нельзя. Жаропонижающего у меня не было никакого. Помочь Осипу я мог разве что покоем и отдыхом.

— Отдай кружку, Осип. С этого часа ты не служитель, а больной. Ляжешь отдельно, у полога.

— Да куда мне ложиться? — Осип даже отшатнулся. — Я еще поработать могу! Подумаешь, устал малость, с кем не бывает.

— Загонишь себя, так и помереть недолго. Какой нам с тебя толк будет, коли ты сляжешь насовсем?

Осип открыл было рот, но тут вмешался Евсей.

— Слушай Василия, Осип, не упрямься. Молодой ты еще, дурень.

— Ложись, ложись, — поддакнул Фрол. — Без тебя управимся.

Я оглядел служителей.

— Возьмете его работу, пока он лежит?

— А то как же, — пожал плечами Евсей. — Раньше и хуже бывало, тянули.

Остальные закивали. Осип махнул рукой и пошел к пологу, где Гришка уже стелил ему свежую солому.

Поили мы его горячим. Я заварил ему ромашки из своей сумки. Оставалось ее там на два-три отвара, не больше. Где брать траву дальше, надо было спрашивать у Келлера.

Осип выпил отвар, поморщился и уснул, так и не выпустив из рук берестяную кружку.

Вошь я нашел у горячечного, когда стаскивал с него мокрую от пота рубаху. Она ползла по вороту, а в шве под ней гроздьями сидели белесые гниды.

Я осмотрел его соседа, потом еще троих. Зараза кишела у всех: и в спутанных немытых волосах, и, что куда опаснее, в одежде — в каждой складке, в швах и под воротом. Нашлись они и у служителей. Гришка, пока я смотрел, то и дело скреб ногтями за ухом и под воротником.

Платяная вошь носит сыпную горячку. Часть наших горячечных, похоже, слегла как раз от нее. Пока эта пакость переползает с одного на другого, больных у нас не убавится. И полог между половинами тут не спасет — служители сами растащат вшей на своих рубахах с одной половины на другую.

Значит, бить надо было наверняка и вычищать сарай разом от любой нечисти — и от платяной, и от головной.

Я позвал служителей к печи. Больные, кто мог сидеть, тоже повернулись к нам.

— Слушайте все. Вошь у нас заела сарай, и в волосах сидит, и в рубцах исподнего. От нее горячка по людям и ходит. Будем ее выводить под корень. Верхнюю одежу прожарим над углями, белье до нитки выварим в щелоке, а головы и усы с бородами, у кого отросли, сбреем наголо. Тогда ни одной твари держаться будет не за что. И спать легче станет, и до крови чесаться перестанете.

С минуту в сарае было тихо. Потом от стены приподнялся солдат с ввалившимися щеками.

— Это как же наголо? Бороды нам и так по указу сбрили, так хоть волосы оставь! Мы ж не колодники какие!

— Мужик без бороды, да еще и лысый, — подхватил другой. — Ни волоска ни на голове, ни на лице. Будем ходить, ровно младенцы великовозрастные!

— А тулуп я не отдам, — буркнул третий, рыжий, и подтянул тулуп к самому подбородку. — Спалите его на ваших угольях, а мне в чем потом? У меня, окромя тулупа, ничего нет.

По рядам пошел ропот. Я посмотрел на служителей. Евсей покосился на Захара, Фрол разглядывал пол у себя под ногами. Против никто не сказал ни слова, но и с места никто не тронулся. Похоже, за эти дни я все-таки стал у них чего-то стоить. Спорить со мной при всех они не хотели.

Словами сарай было не переубедить, и я решил начать с себя.

— Гришка, сбегай на участок к Келлеру, кликни Кузьму. Пусть бритву с собой возьмет.

Кузьма пришел скоро, с тряпицей под мышкой. Он оглядел притихший сарай и потер руки.

— Ну, кого тут брить?

Я снял шведский плащ, выкатил на середину сарая чурбак и сел.

— Меня, Кузьма. Брей наголо.

— Тебя? — Кузьма даже тряпицу уронил. — Прямо наголо, Васька?

— Наголо, Кузьма, до самой кожи.

Кузьма присвистнул и развернул тряпицу. Гришка поднес горшок с горячей водой.

— Ну, сиди смирно, — проворчал Кузьма, намыливая мне голову серым обмылком. — А то знаю я тебя. В прошлый раз ты бритвой себе чуть щеку не отхватил.

Бритва у него пошла ловко, от лба к затылку. Волосы падали мне на колени и на солому. В сарае никто не разговаривал, и слышно было, как скребет лезвие. Шея у меня затекла, но я сидел ровно и не шевелился.

Наконец Кузьма вытер бритву и отступил на шаг.

Я встал и провел ладонью по голове. Кожа была гладкая и холодная, из щелей по ней тянуло сквозняком. Я обвел глазами сарай.