— Ладно, слушай меня внимательно, — я наклонился к нему ближе. — Вспомнишь хоть слово, хоть голос того благодетеля — скажешь мне первому. Потому что поил он тебя не по доброте душевной, а чтобы под монастырь подвести и тебя, и Ивана Федоровича. Немцу я сегодня ничего не скажу. Но если учую от тебя вино еще хоть раз, то пеняй на себя, сам за шиворот к Келлеру отведу. Уяснил?

Прохор судорожно кивнул, отпустил мой рукав и уставился в свои колени.

Выйдя к печи, я коротко скомандовал служителям:

— О том, что утром видели, никому ни слова.

— Кто спросит, скажем, что у подлекаря живот прихватило, — рассудительно буркнул Евсей. — В нашем сарае в такое всякий поверит.

Узелок с солью и мешочек с чистым березовым углем я от греха подальше убрал от печи в свою плечевую сумку. Раз по сараю ночью шастают чужие руки (или крыса завелась среди своих), оставлять важные вещи без присмотра было верхом глупости.

Между тем текущую работу никто не отменял. Разводить солевой раствор для поносных я с утра поручил Гришке. Уже к полудню двоих солдат у дальней стены снова принялось гонять на ведро каждые полчаса, а третий вовсе ослаб и лежал пластом, то и дело облизывая побелевшие, потрескавшиеся губы.

Я присел возле него и стал осматривать. Жара не прибавилось, но глаза у мужика провалились еще глубже, чем утром, язык во рту пересох и шершавел, как терка, а когда я защипнул кожу у него на запястье, сухая складка так и осталась стоять гребешком. Человек стремительно терял последнюю воду, хотя Гришка с самого утра исправно отпаивал весь ряд.

— Пить давай… — сипло попросил солдат, тянясь трясущейся рукой к своей берестяной кружке. — Нутро огнем горит, с утра напиться не могу…

Я взял его кружку со дна которой еще не высохли мутные капли, макнул палец, лизнул и тут же сплюнул. Вода аж горчила от соли — чистый огуречный рассол.

— Гришка, ты как воду разводил?

— Да как велено, Василий! — Гришка стоял рядом, едва не плача от обиды. — На каждую кружку по щепоти соли сыпал, ни крупинки сверх того!

— От твоего рассола они у нас к вечеру высохнут, как тарань.

Учитывая стоимость соли, это было еще и неслыханное расточительство. Слишком крепкий раствор в кишках работает наоборот: вместо того чтобы уходить в кровь, лишняя соль тянет на себя последнюю воду из тела и гонит ее прямиком в ведро, оставляя человека умирать от жажды с полным животом воды. Ну конечно, «щепоть» сухопарого Прохора и «щепоть» Гришки с его медвежьими лапами отличались раза в четыре.

В медицине «на глазок» не работает — нужна стандартизация дозировки. Я подобрал у поленницы ровную липовую щепку и кончиком ножа вырезал из нее крохотную мерную ложечку с углублением с ноготь мизинца — примерно на четверть чайной ложки. Зачерпнул соль из узелка и обухом ножа сдвинул лишнее вровень с краями.

— Держи меру, Гришка. На каждую кружку теплой кипяченой воды — ровно одна такая малая ложечка, вровень с краями, без горки, и размешивай до конца. На вкус вода должна быть едва солоноватой, как человеческая слеза. Сделаешь крепче — соль сама всю воду из человека вытянет.

Гришка бережно принял деревянную мерку, слил пересоленную бадью и развел заново, осторожно попробовав воду с края ковша. Ослабевший солдат у стены жадно выпил две кружки правильного питья подряд, перестал поминутно облизывать сухие губы и к вечеру наконец спокойно задремал на рогоже.

Но главная головная боль оставалась нерешенной: пропавший штоф Фогеля. Со дня на день придет подлекарь голландца Митрофан проверять расход ревенной настойки. Обнаружит пустую полку — через десять минут об этом будет знать Фогель, и тогда придётся оправдываться.

Взять такой же штоф у Келлера было нельзя — все казенное стекло наперечет. Зато я точно знал человека, у которого в обозе найдется что угодно. Своего старого знакомого, возницу, я разыскал у коновязи, где он чинил лопнувший ремень упряжи.

— Пустой штоф? — Возница прищурился и отложил шило. — Тебе-то на кой, Васька?

— Вино для ран во что-то разливать надо. Только условие есть: штоф нужен казенного образца — четырехгранный, темного зеленого стекла и с корковой пробкой.

Возница покрутил головой над моей привередливостью, но полез в задок саней под сено и вытащил пустую бутыль, точь-в-точь такую же зеленую и четырехгранную, какими пользовались в аптеке Фогеля.

Серебра в моем кармане стало меньше, зато штоф я пронес под плащом в сарай, пока служители разносили дневную кашу и никто не смотрел в мою сторону.

За полог я позвал только Евсея. Тот, выслушав мою задумку, испуганно перекрестился на угол.

— Митрофана, стало быть, вокруг пальца обвести? А ну как голландец пронюхает?

— Голландец сам нас со всем сараем под монастырь подвести решил, — отрезал я. — Ты, Евсей, ночью штоф проспал, тебе и грех покрывать. Сделаем тихо, чтоб ни одна душа в сарае не знала: тот, кто настоящий штоф унес, небось сейчас ждет не дождется, как нас Митрофан за пустую полку прищучит. Вот пусть сам голову и поломает.

Спорить Евсей не решился. Пока он скоблил ножом кору с березовых поленьев и круто заваривал ее с горстью полыни и щепотью сажи в кружке, я отлил в купленный штоф немного хлебного вина из своей походной фляги. Много отдать я не мог, вино было нужно мне для ран и швов.

Сверху мы влили бурый, вяжущий отвар коры, подгадав уровень жидкости ровно под четырехдневный расход по две ложки в день.

Сквозь толстое зеленое стекло цвет совпал идеально, а резкий запах спирта и полыни у горлышка вполне сходил за аптечную настойку — пить-то из больничного штофа проверяющий все равно не станет.

Мы поставили бутыль на прежнее место в пыльный квадрат на полке, и я строго наказал Евсею молчать до самого прихода Митрофана.

— Да чего там ковырять, Василий, само затянется, — угрюмо буркнул Фрол, прикрывая рассеченную бровь широкой ладонью.

После обеда я все-таки усадил его на чурбак ближе к свету у приоткрытых ворот и снял повязку. Ожидания меня, увы, не обманули: края раны на лбу валиком вздулись и побагровели, а из-под второго стежка при нажатии выступила капля желтого гноя.

Причина была очевидна для любого хирурга — крученая пеньковая нить.

Рыхлые растительные волокна, с которых при продергивании сквозь плотную кожу слез защитный слой воска, сработали как классический фитиль в масляной лампе: по капиллярам между волокон пот и грязь с кожи пошли прямиком в свежий раневой канал.

Да и толстая портновская игла Аксиньи добавила травмы, буквально пробив широкие дыры в ткани. Но на тот момент лучше у меня ничего не было.

Перешивать воспаленную рану той же лохматой пенькой было бессмысленно. В идеале сюда просилась современная синтетическая мононить — гладкий пролен или нейлон, не впитывающий жидкость. Шелка здесь не было, а кетгут, нить из бараньих кишок, в сарае не сделаешь.

В этот момент мимо ворот к речной проруби провели обозную кобылу, и она лениво махнула длинным черным хвостом, отгоняя сырость.

Я хлопнул себя по колену. Конский волос! Еще на первом курсе медицинского нам на истории хирургии рассказывали, что вываренным конским волосом земские и военные врачи успешно шили раны вплоть до двадцатого века.

По своей структуре толстый волос из конского хвоста — это природная кератиновая мононить: абсолютно гладкая, прочная на разрыв, гидрофобная и отлично переносящая кипячение! Значит, этим и надо было воспользоваться. Лошадей в обозе хватало, так что за волосом далеко ходить не придется.

Обозная коновязь располагалась за дальними амбарами. По дороге я перехватил Кузьму, тащившего из прачечной охапку выстиранного холста.

— Кузьма, дело есть. Пошли к коновязи, поможешь мне волос из лошадиного хвоста надергать.

Цирюльник остановился как вкопанный.

— На кой он тебе сдался? Силки на рябчиков плести вздумал?

— Раны шить. Волос гладкий, как проволока, по нему гниль внутрь мяса не ползет.

— Христианина, стало быть, кобыльим хвостом штопать⁈ — Кузьма умудрился перекреститься прямо вместе с охапкой холста в руках. — Господи помилуй, Васька! Это ж кем мужик после твоей руки с лавки встанет — мерином али жеребцом?